– Ладно. Ты следить за ним, чтобы не делать беда.
– Конечно-конечно. Никаких беспокойств он вам не причинит.
Кажется, она научилась врать не хуже Николаса. Какой ужас! Но чего не сделаешь ради обаятельного хитреца?
Герда закатала штаны и забралась в лодку. Гилли Ду не рвался с её рук, хотя и рассматривал Вицли-Пуцли с недоверием.
– Твой отец быть могущественный вождь?
– Нет… То есть мой дед – могущественный вождь. А это так важно?
– Быть заметный. Трудно говорить с женщина. Здесь они тихий и кроткий, прятать глаза и молчать. А ты не бояться и бойко отвечать.
Идоу говорил обратное. Герда покосилась на Малинке. Кто под внушением не будет тихим и кротким?
– Разговаривайте со мной, как с мужчиной. Или они тоже прячут глаза и проглатывают язык?
Вицли-Пуцли едва заметно скривился, но лишь махнул рукой в ответ:
– Плыть. Для разговор быть поздно.
Грести пришлось Герде с Малинке. Вицли-Пуцли снова издевательски хлопал, чтобы их подбодрить. Но хотя бы плыли они по течению, а то сил точно не хватило бы, учитывая, как пыхтели на вёслах Олаф с Николасом.
В деревню они вернулись уже после полудня и первым делом отправились в хижину-лечебницу. Помощницы сидели на коленях возле закутанных в пальмовые листья женщин и причитали, словно исполняли ритуал. Герда тоже склонила голову в знак скорби.
– Мы готовиться к похоронам. А ты отдыхать, – велел Вицли-Пуцли.
Герда не стала возражать, хотя её лицо наверняка выражало бурлившее в душе негодование. Внушение Вицли-Пуцли довело безропотных женщин до смерти. Интересно, сколько жертв было до этого. Сколько будет достаточно, чтобы остановить безумие? Или всё закончится со смертью последнего чоли?
Разве можно оставаться равнодушной к страданиям людей? Как же бессилие бесит! Попала бы хоть толика ветроплава ей в руки, и Герда бы вытрясла бы из подлеца Вицли-Пуцли всю душу и заставила освободить людей от чар. Но всё, что она может – сглатывать слёзы и ждать Николаса с Олафом. А им куда важнее проблемы Лучезарных и Сумеречников, чем беды маленького племени дикарей.
Стоило открыть дверь гостевой хижины, как Гилли Ду заскочил внутрь и забился в тёмный угол. Шуршал там, пока не обнял себя хвостом и засопел, как ёж.
Принесли обед: зелёное пюре с кусочками варёных овощей, маисовую лепёшку с фасолью и красный медовый напиток. Нужно раздобыть что-нибудь и для Гилли Ду.
На улице уже стемнело: набежали тучи и накрапывал мелкий дождь. Выпросив у соседей сахарную косточку, Герда вернулась к Гилли Ду. Он деловито обнюхал лакомство и закопал его в своём углу.
Герда улеглась в гамак и постаралась уснуть. Через пару часов Гилли Ду заскулил и заскрёбся в дверь. Зов природы, что ли? Нужно проследить за ним, а то снова что-нибудь украдёт.
Герда запахнулась в плащ и открыла дверь. На улице всё ещё капало. Гилли Ду выскочил за порог и, припав носом к земле, потрусил в темноту. Герда, оскальзываясь на размокшей земле, помчалась за ним.
С площадки для игры в мяч доносился бой барабанов и крики. Нос защипало от дыма.
– Тс-с-с! – Герда приложила палец ко рту.
Понял Гилли Ду или нет? Он сообразительный, но очень себе на уме.
Они осторожно прокрались вперёд и выглянули из-за ярусов трибун. На площадке горели такие жаркие костры, что их пламя не тухло несмотря на мелкий дождь. Между ними стоял высокий столб, на котором были вырезаны то ли лица, то ли морды. К нему крепились ремни. Другой стороной они соединялись со спинами мужчин, плясавших вокруг столба. Стоявшие в стороне женщины подбадривали их низкими, вибрирующими песнями.
В свете костра обрисовалась тучная фигура с перьями на голове. Вицли-Пуцли. Перекрикивая песни, он читал монотонные молитвы.
Стал различим не только запах гари, но и крови. Похоже, ремни крепились прямо к коже танцовщиков и раздирали её при каждом движении. К спинам были прибиты массивные бычьи черепа, которые тоже рвали плоть на лоскуты. Барабаны били всё быстрее, мужчины кричали и скакали всё неистовей. Казалось, их сердца вот-вот разобьют клетки из рёбер и выскочат наружу.
Истощённый, один танцовщик упал. Женщины подхватили его и швырнули в костёр. Душераздирающий крик ударил по ушам и тут же затих. Бедолагу вынули из огня и положили на застеленные толстой воловьей шкурой колени Вицли-Пуцли. Блеснули его острые, как лезвия, ногти и вырывали из груди мужчины сердце. Витцли-Путцли с укусил его, наблюдая, как умирает искалеченная жертва.