Герда обернулась. У края площадки возвышалась небольшая декоративная стена. Она была исцарапана множеством ликов: похожих на людей, причудливо искажённых и незатейливых детских рисунков. Посередине неё висел меч с руной перт у перекрестья. Он светился фиолетовым и напоминал меч Николаса.
– Возьми его и отруби мне голову, – велел Шквал.
– Ты что! – ужаснулась Герда. – Живи! Я всё для тебя сделаю!
– Так делай! Это и для меня тоже! – настаивал он.
Какой он большой, почти ей по грудь. Герда провела ладонью по огнистой шерсти. Стало уютно, как в детстве, когда он утешал её и давал мудрые советы. На глаза навернулись слёзы.
– Почему ты не хочешь больше жить?
– Хочу! Хочу, как никогда раньше. Для этого ты должна отрубить мне голову. Помнишь, как в сказке?
– Ты же не заколдованный принц. Ты погибнешь.
– Забудь обо мне. Ты же хочешь спасти Николаса? Отруби мне голову – только это его излечит.
– Что за бред?
– Просто верь. Будь мужественной. Сделай, что я прошу. Только тогда мы все останемся живы, – он обессилено опустился на пол.
Синие глаза наполнились слезами. Кошачьими слезами. Они стекали на пол и превращались в цветы.
Всхлипнув, Герда потянулась за мечом. Его витая рукоять обжигала пальцы не меньше, чем плющ на двери. Боль въедалась в плоть. Оружие с лязгом соскочило с подставки и едва не вывалилось из ладони. Острое лезвие могло бы ранить её, но вокруг вспыхнул ветрощит и помог удержать клинок.
– В этот раз твой черёд быть судьёй и богом, – Шквал вытянул шею в ожидании удара.
Что болело сильнее: тело от жуткого оружия, или душа от просьбы Шквала? Почему нельзя отказаться?
– Пожалуйста! В память о нашей дружбе!
Наверное, Николас чувствовал себя так же, когда отдавал последний долг слону и королю Лесли. Как же это страшно, быть пускай и не убийцей, но соучастницей самоубийства.
– Не мучай меня, молю! – его отчаяние подхлестнуло бичом.
Герда замахнулась посильнее, как учил Николас, и обрушила лезвие на шею кота. Его голова отделилась от тела на удивление легко. Из раны хлынула не кровь, а зеленовато-сиреневый свет, как от огней Червоточины. Шквал вспыхнул.
Меч выпал из руки и звякнул об пол. Глаза застила пелена слёз. В последние дни они лились, не переставая, как будто вся Укаяли собралась у Герды внутри и рвалась наружу неистовыми горными потоками.
В свете возникла фигура. Высокий стройный мужчина, одетый в синюю с серебряными узорами шёлковую мантию. Чёрные волосы на стянуты в пучок на затылке. В него вставлен серебряный венец в виде языка пламени. Тонкие жёсткие губы растянулись в ласковую улыбку. Что-то смутно знакомое проглядывало в правильных, острых чертах. Глаза – тёмное-синие, как ночной снег. Проваливаешься в них, тонешь и ничего вокруг не замечаешь.
– Николас? – Герда погладила его щёку.
Он перевернул её и заметил ожёг.
– Прости, – коснулся пальцами, и они, словно мазь Эглаборга, уняли зуд.
– Зря ты не рассказал про болезнь. Я бы не стала тебя донимать, – посетовала она.
– Прости, – повторил он, словно эхо туманов в утреннем лесу.
– Прощаю. Прощать не за что. Скажи, что вернёшься. Скажи, что я не зря погубила Шквала! – разозлилась Герда и ударила кулаками в его грудь.
Николас прижал её к себе, позволяя выплакать всё, что накопилось.
– Если повторять, что всё будет хорошо, в конце концов так и будет, – прошептал он.
– Очередная старая мудрость, над которыми вы с Олафом смеялись? – спросила Герда с горечью.
Хотелось услышать что-то более искреннее и ободряющее.
– Прости. Я постараюсь. Но… у меня плохо получается, – выдавил он из себя.
– Не думай об этом. Просто живи, – Герда поднялась на цыпочки и поцеловала его в губы.
От ответа, яростного и страстного, закружилась голова. Как же она скучала по его запаху, по его губам, по теплоте его тела, хотя и видела его каждую ночь в сладких грёзах. Может, этот странный мир – тоже сон? Тогда Шквал жив в слоновой башне на горе Мельдау. А Николас лежит мёртвый на перекрёстке. Нет!
Она всхлипнула и закрыла глаза ладонями, а когда убрала руки, оказалась на перекрёстке. Остальные пропали, только Николас лежал на носилках. Герда опустилась к нему и проверила дыхание – жив. Легла рядом и устроила голову у него на груди.