– Нет! – огрызнулся тот и замахал на него ножкой от табуретки. – Иди. Иди, куда шёл!
– Я не хотел! Ты должен понять! Ты ведь не обиделся? – светловолосый заискивающе заглядывал ему в глаза.
– Никаких обид. Простой уйди. Я сам со всем справлюсь, – буркнул темноволосый и продолжил уборку.
Светловолосый ещё немного поковырял носком пол, а потом направился на улицу. Олаф нагнал его на пороге:
– Зачем ты это делаешь? Пойди к отцу и сознайся, что это ты взял Сферу. Так будет честно!
– Ты не понимаешь или делаешь вид? Я бы хотел, чтобы мой брат умер. Чтобы отец и старшие заметили меня, а не его! – зловеще рассмеялся он и превратился в Сову. – Но я хотел бы, чтобы мой брат жил и принадлежал только мне. Ты тоже этого хочешь.
Он ткнул пальцем в грудь Олафа и растворился в воздухе.
Дворец исчез в туманной дымке. Когда она разошлась, Олаф оказался на перекрёстке рядом с Морти.
Стараясь забыть жуткое видение, Олаф опустился на колени и проверил его дыхание. Живой, даже немного потеплел.
Сработало или нет? Что бы могло значить это видение? Почему его взволновала семейная драма чужих богов? Почему тот светловолосый мальчик такой подлый и испорченный? Почему внутри всё сжималось и переворачивалось от мыслей об этом? Почему с помощью них он пытается отгородиться от главного? От смысла.
Нет, это всё неправда! Сова снова играет с его разумом. Никогда Олаф не хотел смерти единственного друга. Никогда! Желать, чтобы Морти принадлежал только ему – глупость. Нельзя привязать кого-то к себе насильно, даже если одиночество непереносимо.
Олаф лёг рядом с Морти и закрыл глаза.
«Пускай хотя бы этот сон мы увидим вместе!»
Глава 61. Возвращение к жизни
1573 г. от заселения Мунгарда, Шибальба, Гундигард
Олаф и Герда выбрали свой путь, и Шибальба поглотила их. Идоу остался один. Он сбросил ботинки и повыше подвернул покрывало, чтобы не замочить. За время скитаний от одежды чоли он успел отвыкнуть и теперь она казалась неудобной, хотя раньше он тосковал по простым и просторным тканым покрывалам. Теперь придётся приспосабливаться к жизни своей суровой родины, к жизни без подсказок самого мудрого из богов – Повелителя безумия. Но он выстоит, выстоит вместе со всеми.
Идоу двинулся по дороге из гноя. Ступни не погружались в него, но на коже всё равно образовывались зловонные язвы. В раны забирались чёрные пиявки – болезни тела. Суставы крутило, жар сменялся ознобом, но Идоу не останавливался.
Он уже ходил этой дорогой, ходил один, без покровительства Папы Легбы. Юный, наивный ученик шамана, жаждавший доказать свою силу и покончить с терзавшей его болезнью духа. Тогда было в сотни раз тяжелее, ведь он не знал, что победа возможна. А сейчас достаточно было лишь отгородиться молитвой с длящимся до бесконечности звуком «Ом-м-м».
Пещерный свод огласило хлопанье крыльев, рычанье и уханье. Но ни звуки, ни хоровод хищных теней над головой не пугали.
Три тысячи шагов Идоу сделал по реке людских грехов и преступлений против природы, пока не выбрался в огромный круглый зал. Посреди него на постаменте для саркофага лежал Пернатый змей. Его тело сковывали ледяные глыбы, а голова горела алым пламенем.
Шаманская болезнь. Инициация. Чтобы пройти её, Идоу учился с самого рождения, когда на его пупке заметили тайный знак. Учился у вождя, отца Вицли-Пуцли, который в отличие от сына обладал удивительной мудростью и рассудительностью. Его наставления помогали Идоу не только в Шибальбе, но и на протяжении всей жизни, куда его ни выбрасывал бы шторм.
Пернатый змей тоже наверняка учился у наставников, раз замечал то, на что не обращал внимания его высокопоставленный, но на удивление невежественный братец. Те наставники знали намного больше, чем недалёкие шаманы чоли и одновременно не знали ничего. Учитывая незаурядные способности и силу, его инициация должна проходить гораздо жёстче, чем было у Идоу. Он должен послужить проводником в этой сложной церемонии, хотя всё, что он мог делать – это спрашивать.
– Как твоё имя? Ты помнишь своё имя? – позвал он.
– Ты называл меня Пернатым змеем. Пускай будет так, – отвечал тот ровным, мёртвым голосом.
– Расскажи, что с тобой произошло.