Высаживаться решили на следующий день, а пока собирались припасы, набирали отряд добровольцев, обсуждали планы. Хотя что обсуждать, если эти места не были нанесены на карту.
Вечером, когда Олаф проверял подготовку к походу, Николас принялся укладывать пожитки в мешок. Среди них мелькнула заинтересовавшая Герду ещё в Урсалии рубашка из белых перьев. Николас явно собирался надеть её в дорогу. Наверное, она очень тёплая.
– Мне тоже брать с собой все вещи? – спросила Герда, пряча руки за спину.
– Только самое необходимое, иначе будет тяжело нести, – ответил Николас.
– Да у меня ничего нет, кроме дневника бабушки Лайсве, – вздохнула она. – Можешь дать мне что-нибудь. Я не сломаюсь, честно. Вдвоём нести в четыре раза легче!
Герда улыбнулась и протянула к нему ладонь. Лицо Николаса просветлело, хотя он и не смел к ней прикасаться. Вынул из мешка альбом и протянул ей.
– Он тебе очень нравился. Возьми на память.
– Говоришь так, будто собираешься меня бросить.
– С тобой всё будет хорошо, – упрямо ответил он.
Герда спрятала альбом в свой мешок. Это лучше, чем ничего.
– А как же ты? Как же ты? – шептала она, наблюдая, как он заканчивает сборы.
Вскоре вернулся Олаф, и они легли спать.
Едва пассажиры успели позавтракать, их позвали занять места в шлюпках. Среди небольшого отряда сопровождения оказались капитан Люсьен и штурман Уго.
– Хочу нанести эту землю на карту и оставить своё имя в истории, – с доброй улыбкой объяснился последний.
Люсьен своё решение не объяснял и держался отстранённо. Парни его не расспрашивали и закрывали от него Герду.
Возле фальшборта за спуском шлюпок на воду следил боцман Тарнис.
– Остаюсь. Я, конечно, трус, но кто-то же должен следить за порядком на «Музыке», пока вас не будет, – с извиняющей улыбкой сообщил он.
Николас шепнул ему:
– Ты молодец. Если хочешь спокойной жизни, прими мой совет. Забирай верных людей и беги с корабля, как только вернётесь в Таверну Морей. Это не ваша война.
Тот уставился на него во все глаза, словно пытался прочитать что-то на лице, но только кивнул. Похоже, Николас тоже не собирался возвращаться на корабль и хотел, чтобы как можно больше людей догадались, кто он такой.
Как же горько, что очередное своё обещание он забыл так быстро. Глаза щипало от невыплаканных слёз, но приходилось туже стискивать зубы и скрывать ото всех печаль.
Гилли Ду подошёл к Герде, встал на задние лапы, а передними опёрся о её колено, словно просил, чтобы она взяла его на руки и занесла в шлюпку. Герда заставила себя улыбнуться и прижала тёплый комочек к груди. Хоть кто-то из них изменился к лучшему.
Пассажиры по фальштрапу спустились в шлюпки. Матросы налегли на вёсла. Вода оказалась сплошь усеяна кусками дрейфующего льда. Холодный ветер обжигал лицо. Герда натягивала шерстяной платок всё выше, пока на виду не остались одни глаза.
Плыть пришлось несколько часов. Все, кроме гребцов, разморились и начали засыпать. В свинцовой дымке показался край берега. Громадины ледников вырисовывались в тумане неясными тенями. Прибой стучал крупной галькой и разбрасывал её по пляжу. Безрадостный стылый пейзаж.
Как только лодки заскребли по дну, матросы выпрыгнули в воду и потянули их на сушу. Благо, было недалеко. Холод ощущался даже сквозь пропитанные тюленьим жиром сапоги. Гилли Ду носился по шлюпке взад-вперёд, и как только увидел возможность, спрыгнул на сушу и начал скакать по берегу.
Люди высаживались куда более аккуратно и степенно.
– Как же здесь плохо видно. И пальцы стынут – уголь не удержать, – пожаловался пытавшийся зарисовать берег штурман Уго.
– Куда дальше? Никто же не знает дороги, – запоздало забеспокоился Олаф.
– Ничего. Я поведу, – объявил капитан Люсьен. – Главное, не встретить по дороге медведей.
Он улыбнулся так зловеще, что показалось, будто у него тоже разноцветные глаза, а аура в груди наливается чернотой осколка. Но подул ветер и видение исчезло. Герда спряталась у Николаса за плечом.
– Прости, – прошептал он. – Тысячи тысяч раз прости, что я не в силах отвернуть эту беду и спастись с неторного пути.