Она не могла оторвать от него зачарованного взгляда. Под ворохом одежды удавалось различить только глаза. Печальные, едва тлеющие. Огарок свечи. Скоро он растает, огонь потухнет, и Николас исчезнет в туманной дымке навсегда, как счастливый, но недостижимый сон.
Они шли вверх по сыпучим камням к заснеженным скалам. Впереди – смёрзшийся и затвердевший наст. Гилли Ду припал носом к земле в поисках свежего снега, мечтая выкачаться в нём, как дома в Каледонских горах, но его не было.
Ноги разъезжались на осыпающихся камнях, а на льду стало и того хуже. Пришлось обвязаться верёвками и надеть на сапоги подобие железных осадных кошек.
На обед не останавливались и ели на ходу. Ветер набирал силу, хотя от него можно было спрятаться за глыбами. Люсьен завёл их в теснину, через которую пришлось щемиться, сняв с себя мешки и сумки.
Дорога то спускалась с невысоких холмов, то снова поднималась. Небо поблёкло, появился слабый отблеск луны, густой холодный воздух трепетал. Они выбрались в открытую долину.
Люсьен, Уго, матросы, Олаф – все прошли. Герда замерла, поражённая. Какой ровный лёд, как на озере! Вдалеке виднелись торосы. Значит, здесь вода. Сбоку выход в открытое море, по которому плавали льдины.
То самое место из её кошмара! Нет, это не кошмар, а предсказание вёльвы.
Герду колотила крупная дрожь. Кровь стучала в ушах, под шубой катился холодный пот, голова кружилась.
Надо взять себя в руки. Ей всё кажется от усталости и угнетения. Почему не получается быть сильной и преодолеть этот липкий страх?
– Что случилось? – вернулся за ней Николас и заглянул в глаза. – Устала? Хочешь, я тебя понесу?
Герда замотала головой. С трудом разлепила обветренные губы. Язык еле ворочался.
– То самое место… Здесь я тонула.
Николас обернулся по сторонам и присмотрелся к ледяному покрову. Гилли Ду тоже вернулся к ним и закрутился на задних лапах.
– Ты права. Но надо идти. Я буду держать тебя за руку и, если что, вытащу. Веришь мне?
Николас протянул ей закутанную в меховую рукавицу ладонь.
– Мы утонем вместе!
Она не могла ни поднять руки, ни оторвать от земли ногу.
– Ты будешь жить, – он схватил её за запястье и потащил за собой. – Повторяй: всё будет хорошо.
Будто гипнотизировал своими глубокими, как морская пучина, глазами. Сопротивляться не получалось.
Осторожно переступая, они двинулись к ожидавшему их на другом краю отряду. Олаф отделился от остальных и с тревогой наблюдал за ними.
Они добрались до середины, когда Герда снова застыла. На другой стороне в сизой дымке вырисовались голубоватые ауры мыслечтецов с пульсирующими чёрными жилами Мрака.
– П-предвестники! – Герда выпустила в морозный воздух облачка пара.
Олаф тоже почувствовал и повернулся лицом к гостям.
– Надо торопиться, иначе они его обратят, и мы не сможем им помешать, – подогнал Герду Николас.
– Нет! Нужно бежать! – рванулась из его хватки Герда.
– Одни мы здесь умрём от голода и холода. Идём. С тобой ничего не случится, обещаю!
– А с тобой? – спросила Герда. – Ты же идёшь на верную смерть!
Николас упрямо тянул её вперёд. До отряда они добрались одновременно с Предвестниками в голубых плащах.
– Вон лорд Веломри. Теперь всё решится, – Олаф указал рукой на единственного из них, кто удостоился белого плаща.
Герда всхлипнула и вжала голову в плечи. Вот бы лишиться чувств, как впечатлительные барышни из рыцарских романов! Но происходящее не отпускало.
Предвестники медленно снимали капюшоны и показывали лица, бледные и особенно зловещие в молочном сумраке.
Даже Арнингхэм здесь. Он стоял по левую руку от Белого Палача и смотрел безразлично, словно забыл о ней. А дед, наоборот, хищно осматривал отряд Олафа.
– Все здесь? Люсьен, можешь возвращаться. Свою службу ты выполнил отлично. Мы не забудем о тебе, – обратился Белый Палач к капитану.
Прижав руку к груди, тот низко поклонился.
– Так быстро? Но я хотел зарисовать местность для карт, – посетовал штурман Уго.
Люсьен бескомпромиссно мотнул головой. Матросы послушно зашагали назад.
Герда порывалась броситься к ним и молить о помощи, но Николас удержал её. Это война одарённых. Нельзя ввязывать в неё ни в чём неповинных и ничего не понимающих людей. Впрочем, уж кто-кто, а Люсьен понимал куда больше остальных.