— Как ее зовут? — резко спросил он.
— Сестра Перегрина. Она живет здесь, на территории храма, вместе со своей дочерью.
Он задумчиво смотрел на матушку сверху вниз.
— На какое-то мгновение она напомнила мне кое-кого, кого я знал когда-то давно в Антиохии.
Мать Мерсия вскинула брови. Значит, у других Перегрина тоже вызывала такое же ощущение, как и у нее. Может быть, что-то в ее лице, может быть, что-то в ее чертах каждому, кто смотрел на нее, казалось хорошо знакомым. Бывают такие люди.
— Не хочешь как-нибудь вечером поужинать со мной, пока ты в Александрии, Андреас? — спросила она, поворачиваясь к нему.
— Этого я, к сожалению, не могу обещать. Мой корабль отплывает через несколько дней, а мне еще так много нужно сделать.
— Тогда выпей со мной кубок вина.
Андреас повернулся спиной к палате, и пока он рассказывал матери Мерсии о последних скандалах императорского двора в Риме, за его спиной, в палате, неподвижно стояла сестра Перегрина, как статуя, с вытянутыми руками над спящим пациентом. Она демонстрировала своим ученицам «внутреннее прикосновение», но Андреас этого уже не видел.
47
Ульрика опять сделала это. Она выскользнула из класса и убежала в гавань, где находилась большая библиотека. Она снова тайком взяла книгу. Если кто-нибудь из библиотекарей ее когда-нибудь поймает, если ее учитель когда-нибудь заметит, что она прогуливает занятия, если ее мать об этом узнает, то ее строго накажут, уж это Ульрика знала наверняка. Но ей это было безразлично. В библиотеке появилась новая книга, и она непременно должна была ее заполучить. В конце недели она отнесет книгу обратно в библиотеку, и все будет в порядке.
Это была одна из новых рукописей — четырехугольная стопка листков папируса, скрепленных с одной стороны; ее было намного удобнее читать, чем бесформенные свитки, исписанные только с одной стороны, которые непременно нужно было держать двумя руками. В этой книге были изложены военные воспоминания некоего Гая Ватиния, главнокомандующего армии на Рейне.
Ульрика тайком читала в своей комнате при тусклом свете единственной лампы. Она так жадно проглатывала слова, как другой ребенок ее возраста мог, наверное, только лакомиться запретными сладостями. Ее жажда знаний о народе, к которому принадлежал ее отец, была ненасытной. Но когда Ульрика напала на описание «северных варваров» Ватиния, который рисовал их читателю как бездушных и безмозглых диких животных, она в гневе отшвырнула книгу и села на своей кровати.
Книга была такой же, как и бесчисленное множество других, которые она читала, — наполненные римским высокомерием и предрассудками. Этот Ватиний был ничуть не лучше Юлия Цезаря, человека, которого Ульрика ненавидела больше всех. Цезарь первым напал на германцев и превратил их в рабов. Его статуи стояли повсеместно в Александрии, а его убийство превратило его в бога. Но Ульрика презирала этого заклятого врага ее народа и проклинала при каждом удобном случае.
Удрученная, она встала и подошла к окну. Она чувствовала запах моря, чувствовала его влагу, но не видела его. Ей было душно в этой келье. В огромном храме с гулкими внутренними дворами, святынями и кельями сестер она чувствовала себя будто в склепе. Она едва могла дышать душными летними ночами. Она мечтала о деревьях и открытом небе, она хотел бегать, прыгать, быть свободной.
Это внутреннее беспокойство появилось у нее совсем недавно, несколько месяцев назад, когда ей исполнилось двенадцать лет и у нее начались месячные кровотечения.
Прежде она была тихой сдержанной маленькой девочкой, которая жила в своем собственном мире, доступ в который имел лишь ее отец. И вдруг овладело ею это беспокойство, горевшее в ней ярким пламенем днем и ночью, холодными весенними ночами и летними душными вечерами. Ей не терпелось скинуть оковы.
Селена вышла из ванной, вытерлась, завязала влажные волосы белым полотенцем и надела чистое платье. Она расправила на шее обе цепочки.
На одной из них висело око Гора, которое подарил ей Андреас семнадцать лет назад в гроте Дафны, на другой — бирюза Рани, которую десять лет назад ее подруга получила в подарок от Нимрода, когда они покидали Персию. Селена сжала в руке камень и снова почувствовала темную боль глубоко в душе.
Прежде чем покинуть комнату, она посыпала пылью священный огонь Исиды, горевший день и ночь возле ее двери. Она никогда не забывала богиню.