Селена прислушалась к треску поленьев в камине и подумала, какой странной бывает норою судьба, правившая жизнью людей. Она вспомнила Фатму, ни за что не хотевшую ребенка, которого девять месяцев носила под сердцем. Ей она смогла помочь. Но как помочь Паулине? Удивительно, что ей вспомнилось вдруг то, что она однажды видела в Персии и как объяснила ей Рани, было на Востоке обычным делом. Она почему-то вспомнила, что у бездетных женщин, когда они прижимали к груди осиротевших младенцев, действительно появлялось молоко.
Селена как раз хотела рассказать Паулине об этом чуде, когда в коридоре раздались громкие крики. Через мгновение в комнату влетела Ульрика.
— Мне сказали, что ты здесь, — задыхаясь, выпалила она.
Селена вскочила.
— Рикки!
Вслед за ней через дверь ввалился мужчина и схватил Ульрику за руку.
— Я снова застукал тебя, — начал он ругаться. Но, заметив Паулину, свою хозяйку, он покраснел. — Она опять приставала к слугам, — смущенно пробормотал он.
— Рикки, — произнесла Селена, — я думала, ты давно спишь.
Лицо Ульрики тоже раскраснелось, но не от стыда, а от злости.
— Я подложила подушки под одеяло. Меня там и не было.
Селена онемела. Неужели это необузданное существо — ее дочь?
— Я так уже несколько раз делала, — продолжала Ульрика, вырвавшись из рук мужчины.
— Лукас, — произнесла Паулина и встала, — что здесь, собственно, происходит?
— Она подружилась с одним из рабов. Постоянно приходит к нему, и они разговаривают на каком-то тарабарском языке.
Селена взглянула на дочь вне себя от возмущения. Лицо Ульрики скривилось, будто она хотела заплакать, но слезы не появились. Ульрика уже много лет не плакала, пришло вдруг Селене в голову. За исключением того вечера, когда умерла Рани, и того короткого мгновения, когда они обнялись в Александрии, Ульрика не плакала с самого детства.
— Он мой друг! — воскликнула Ульрика возмущенно. — Я учу его греческому.
Селена повернулась к Паулине:
— Прости ее, пожалуйста.
Паулина посмотрела на Ульрику.
— Кто этот юноша, с которым ты подружилась? — дружелюбно спросила она.
Ульрика упрямо смотрела на нее, не произнося ни слова.
— Эрик, — сказал надсмотрщик, — один из недавно привезенных германцев.
— Зачем ты учишь его греческому? — заинтересовалась Паулина.
— Потому что он никого не понимает, — выпалила Ульрика.
— Он все прекрасно понимает! — рявкнул Лукас. — Он просто ужасно упрямый. Изображает из себя простофилю. Его можно заставить работать только побоями.
— Он правда ничего не понимает, — закричала Ульрика, — поэтому ты и бьешь его! Ты все время лупишь его плеткой и ты очень жестоко с ним обращаешься. — Она посмотрела на Паулину умоляющим взглядом: — Они бьют его только потому, что он ничего не понимает. Это несправедливо.
Селена все еще не отрываясь смотрела на дочь. Теперь по ее лицу текли слезы. Слезы из-за какого-то незнакомого раба?
Паулина строго посмотрела на надсмотрщика:
— Это правда?
Казалось, что он стал меньше ростом.
— Этот раб доставляет больше хлопот, чем он того стоит. Его следует продать.
— Это мне решать, — осадила его Паулина, — мы не должны жестоко обращаться с рабами, Лукас. — Она повернулась к Ульрике, и выражение ее лица смягчилось. — Можешь не беспокоиться о юноше. Он молод. Со временем он выучит наш язык.
— Но он тоже учит меня. Он учит меня своему языку.
— А что это за язык, Ульрика?
Ульрика бросила взгляд на мать, а потом тихо сказала:
— Языку, на котором говорил мой отец.
Селена легонько сжала ее плечо.
— Ульрика, — устало сказала она, — то, что ты сделала, — нехорошо. Паулина не хочет, чтобы ты бродила по всему дому, впредь ты больше не будешь…
— Но Эрик — германец, мама. Он не любит Юлия Цезаря. И я тоже не люблю его.
— Я не вижу в этом ничего плохого, — улыбаясь, сказала Паулина, не замечая смущения Селены. — Когда он ничем не занят, ты можешь приходить к нему, — конечно, если твоя мама не возражает. — Повернувшись к Лукасу, она добавила: — Они могут встречаться во фруктовом саду в присутствии одного из надсмотрщиков. Но это будешь не ты.
Ульрика смотрела на римлянку, которую она ненавидела, не веря своим глазам, а потом воскликнула:
— О, спасибо! Я обещаю, что больше не буду делать глупостей.
— Должна признаться, Селена, — сказала Паулина, когда они остались одни, — что присутствие твоей дочери причиняет мне боль. Она постоянно напоминает мне о потере моего собственного ребенка.