Агриппина опустила занавес. Она увидела достаточно. Все верно. Юлия Селена беременна.
Только велев уносить ее паланкин от берега реки, она была в состоянии размышлять. В минувшие пять с половиной лет Юлия Селена не представляла для нее угрозы, но теперь она стала опасной. Агриппина знала, что делать. Ребенок Юлии Селены и Домус не должны уцелеть.
60
Каждый раз, заходя к Паулине, Ульрика пыталась убедить себя, что идет не ради Эрика. И когда они встречались, она, глядя ему в глаза, как будто старилась не замечать, что ее сердце начинало вдруг бешено колотиться. Ульрика готова была признать, что семь лет назад, когда ей было двенадцать, она испытывала к Эрику своего рода сестринскую симпатию, но о любви, вероятно, не могло идти и речи. Это было совершенно невероятно.
Ульрика часто заходила к Паулине. Дом, где жила она со своей матерью и Андреасом, своим отчимом, находился неподалеку, она приходила, потому что любила маленького Валерия, как брата. Она помогала ему в учебе, она играла с ним, каждый давал другому то, чего другому в жизни не хватало.
Она нашла Валерия в перистиле, где он сидел и ждал прибытия первых гостей, приглашенных в этот вечер Паулиной на большой праздник. Ульрика подкралась к нему сзади, схватила и подкинула его высоко в воздух; Валерий вырывался и бешено болтал ногами.
— Ух, мой маленький братишка, — задыхаясь, воскликнула Ульрика и опустила его, — слишком уж тяжелым становишься ты для этих игр. Тебе ведь уже шесть лет, настоящий большей мальчик.
Но когда она хотела выпрямиться, Валерий еще крепче свел руки у нее на шее.
— Не уходи, Рикки, — попросил он.
Она опустилась перед ним на колени и убрала прядь волос с глаз, которые умоляюще смотрели на нее из-под сведенных бровей.
«Чего он всегда так боится?» — думала она.
Паулина была хорошей матерью, но у нее было слишком много дел, и она не всегда видела, в чем нуждался малыш. Ульрика вспомнила, что и сама в детстве частенько чувствовала себя одиноко, чувствовала, что она путается под ногами у взрослых.
— Не лучше ли будет, если я пойду на праздник, Валерий?
— Ну, против праздника я ничего не имею, Рикки. Я только не хочу, чтобы ты выходила замуж за Друса.
Лицо Ульрики омрачилось. В такие минуты эти двое были похожи на брата и сестру, два юных лица, которые походили друг на друга из-за своей мрачной серьезности, как зеркальные отражения. Но через мгновение Ульрика снова улыбалась.
— За кого бы я ни вышла замуж, братишка, — бодро сказала она, — ты всегда сможешь приходить ко мне.
— Да, но тогда я не смогу жить вместе с тобой.
— Но ты ведь и сейчас не живешь со мной.
Валерий сделал задумчивое лицо. Она права, и все же это нечто другое. Рикки жила через несколько домов от него и приходила почти каждый день. Он чувствовал, что все изменится, если она выйдет замуж, он только не знал точно как.
— Тогда у тебя скоро появится собственный маленький мальчик, и ты забудешь меня.
— Но, братик! — Она взяла его на руки и прижала к себе. — Что за мрачные мысли!
И все же отрицать этого она не могла. Не важно, за кого она выйдет замуж, она уедет, и — во всяком случае, она надеялась на это — у нее будут свои дети.
Ульрика вдруг рассердилась на Паулину. Она не должна была говорить о таких вещах в присутствии мальчика. Хотя бы потому, что Ульрика не имела ни малейшего намерения выходить замуж за Друса. Мысль об этом была столь же нелепа, как и мысль о том, что она могла любить Эрика.
Провожая Валерия из внутреннего двора в детскую, Ульрика думала о Друсе. Он был красивым молодым человеком из древней и богатой семьи. С честолюбивыми планами на будущее. В отличие от всех остальных почитателей, добивавшихся руки Ульрики, он был еще молод — ему было всего двадцать три. Для него, как и для других претендентов, не имело значения то, что Ульрике было уже девятнадцать — довольно много по римским меркам для незамужней женщины. Мужчины были готовы закрыть глаза на ее возраст, ведь брак с Ульрикой сулил им множество преимуществ — она была красива, у нее было солидное приданое, и происходила она из самого лучшего рода. Ульрика действительно принадлежала к кругу самых желанных невест Рима.
Но как она могла объяснить своей матери и Паулине, что она совсем еще не готова к браку, что она ощущала, как ее распирает какая-то необъяснимая неуемная энергия, которой нет названия? После своего двенадцатого дня рождения, тогда, в Александрии, Ульрика начала ощущать в себе этот огонь, рвущийся на свободу.