Сэрра расплакалась в третий раз за день – слез у неё лилось больше, чем четыре года назад, когда нас оставил папа. Сестра то и дело вспоминала тот загадочный льдистый налет, пока мама снимала с неё кучу одежды и растирала покрасневшие щечки. Я стянула с себя промокший насквозь свитер, мокрую от растаявшего снега куртку, такие же мокрые варежки, развязала шнурки на грязных сапогах... Язык у Сэрры заплетался, она бормотала нечто невнятное и продолжала плакать-плакать-плакать…
У меня тряслось все тело, а внутренний огонь сжался до размеров крохотного пламени из свечи. Температура вокруг мамы понизилась на несколько градусов, руки её работали быстро и уверенно, а на бледном лице застыла глубокая задумчивость. Я понятия не имела, какое наказание она придумает для меня, поэтому поспешила к печи, чтобы добавить в нее огня. К сожалению, от испуга и пережитых эмоций я ничего не смогла сделать.
Это просто кошмар.
Стеклянные глаза до сих пор мерещились мне, словно воин мог наблюдать за нашим домом на расстоянии. Словно его глаза были везде: в кружащихся на ветру снежинках, в бликах луны, в завывании диких волкодавов…
Сэрра продолжала испуганно всхлипывать, она просила маму побыстрее отправиться к Шенору и вытащить раненого солдата, но её слова, кажется, пролетали мимо. Мама напряженно смотрела куда-то в стену и, как мне показалось, раздумывала, стоило ли рассказывать кому-то о ледяном воине. А может, лучше промолчать? Ледяной народ жестокий настолько же, насколько жесток северный ураган в самый разгар беспощадной зимы. Мама могла бы пустить все на самотек и промолчать, а потом не ощутить ни грамма вины.
— Ты использовала перед ним свой дар? — спросила она спустя несколько минут гробовой тишины.
Мама повернулась ко мне и прищурилась – ее взгляд впился в мою кожу, как ледяной шип. Я даже не смогла сразу ответить, потому что боялась такой мамы: холодной, расчетливой и беспристрастной. Как будто она не была моей мамой.
Как будто она меня не любила.
Сэрра замотала головой и сложила руки в молитвенном жесте – она просила меня соврать. Нужно было ответить хоть что-то, но любые слова застревали в глотке, словно мне зашили рот. Я крепко стиснула челюсти и с трудом проглотила комок, застрявший в горле от мысли. При мысли, что мне придётся соврать маме, хотелось погрузить голову в большой сугроб и никогда её не вытаскивать. Одно дело врать о безобидных тренировках, другое — поставить на кон чью-то жизнь. Воину требовалась помощь — причем срочная. Мама так и не сказала, почему я должна скрывать свой дар — полагаю, она и сама не знала. Не то чтобы раньше я ходила в лесу и разжигала смертоносные пожары, демонстрируя свои способности всему миру, однако я и не боялась, что меня обольют водой и заставят расчищать снег в невыносимый мороз. Леди Вейн говорила, что мама так переживает потерю отца — ее раздражали любые напоминания о нем, будь то огненная стихия или разговоры о Файер-Холле.
Но прямо сейчас в лесной глуши лежал раненый гвардеец, и только мы могли ему помочь. Мама должна пойти к старику Шенору, необходимо организовать отряд, вытащить бедолагу…
Что-то неумолимо менялось в нашей жизни, и виной тому был вовсе не отец, исчезнувший где-то во фронтовых войсках. Дело было совершенно в другом. Тот воин… Кто с ним дрался? Кому хватило сил расколоть цитрозон на осколки и выдрать многовековую сосну прямо с корнем? Это мог быть или монстр из старых легенд, или какой-то невероятно сильный маг, или еще небо знает кто. Прочему-то я знала, что мама никуда не пойдет, если я честно признаюсь. «Да, я согрела его своим пламенем, но он умирал, мы поступили правильно».
А поступили ли мы правильно?
Как понять, прав ты или свернул не туда? Совершаешь подвиг или роковую ошибку?
Мама теряла терпение с каждой секундой моей заминки. Она оставила Сэрру на кровати и подошла ко мне – высокая, прямая, как тростинка, с длинными волосами и невероятно холодным взглядом. Но даже ее похолодевшие глаза не были двумя мутными стеклами – в них теплилась жизнь.