Возможно, стоило вчера сказать правду. Признаться, что я использовала свой дар, признаться во всем и сразу, потому что выносить холодную ярость мамы было совершенно невозможно. Я как будто смотрела на ледник, который с каждым мгновением становился все больше и больше, а его края превращались в острые шипы. И эти шипы приближались ко мне. Сэрра застыла на месте и смотрела на маму, в глазах ее читалось напряжение. Я не знала, чего ожидать, поэтому молча глядела куда-то в стену.
Мама без единого слова прошла в кухонную зону и присела за небольшой деревянный стол, на котором я вчера оставила грязную синюю кружку и сахарницу. Она протерла покрасневшие глаза и внимательно посмотрела на нас: напряжение, возникшее в доме, можно было потрогать руками. Злость мамы превращалась в холод, опутывающий стены дома, как неощутимая и неосязаемая паутина. Я чувствовала пульсацию своего огня – он полыхал судорожно и бешено. Впрочем, также билось мое глупое сердце.
Мы молчали, и секунды складывались в минуты, а за окном все также летали целые вихри крупных снежинок. В Эйс-Норе снежинки величиной были с кулак Сэрры, поэтому снег лежал на земле круглый год. Всегда.
Вечно.
Вечные снега и вечная мерзлота.
Лед, в который превращались реки и озера, никогда не таял, и можно было круглый год кататься на коньках. Мне эта забава не нравилась, но Сэрру приводила в щенячий восторг.
Мама скрипнула зубами, выдыхая белый туман, который, соприкоснувшись со столом, превратился в мерцающий иней.
Она определенно злилась. И определенно мне не поздоровится.
— Странно знаете что? — голос у мамы был тихим, с хрипотцой, но, клянусь небесами, лучше бы она кричала.
Когда ледяная кобра душит какого-нибудь несчастного хорька, она шипит тихо и хрипло.
Мама говорила так же.
Тихо.
— Не слышу ответа, девочки.
— Что? — голос Сэрры повысился на несколько тонов и напоминал теперь детский писк.
— Что в лесу никого не было, — мама встала и принялась ходить по узкой кухонной зоне, напряженно рассматривая деревянные стены нашего дома. – Мы обнаружили сосну, обыскали все вокруг, но ни воина, ни крови не нашли.
Ну нет…
Да вы шутите?
Этого не может быть.
Невозможно.
Мы с Сэррой одновременно кашлянули и недоуменно посмотрели друг на друга. В глазах сестренки читался самый настоящий шок, она, кажется, не верила своим ушам. Я же только хмурилась, грызла нижнюю губу и сильнее стискивала в руках теплое шерстяное одеяло, в которое мы с сестрой кутались так отчаянно, словно оно было броней и могло отразить любую атаку.
Он не мог уйти далеко – по крайней мере, не настолько, что его не нашли бы деревенские охотники. Как тот воин вообще умудрился подняться с пробитой грудью и такой большой кровопотерей? Да, мы видели, что он впитывал энергию снега и лечился, но разве можно залатать такую рану? Или восполнить потерю такого количества крови?
А куда делась кровь? Она ведь была везде: на стволе сосны, на доспехах воина, на снегу, на тех странных колючих кустах…
— А что насчет… кустов? — неуверенно спросила я. Мама остановилась и раздраженно посмотрела на меня.
— Каких кустов?
— С колючками, — бодро подхватила Сэрра мою мысль. – Там были такие колючие шипы на кустах, поэтому мы и не смогли обойти дерево. Они были везде! Оплели все-все-все вокруг!
Мама глубоко вздохнула, точно пытаясь успокоиться, и покачала головой. Ее взглядом можно было заморозить ледник еще раз.
— Там не было никаких кустов и колючек. Не было крови, осколков от доспеха — ничего. Мы раскопали снег, все обыскали. И если вы не врали, то никакой маг не смог бы излечить такую рану! Нереально!
— Но мы не врали! Он был там! Был… — Сэрра запнулась и пристыженно опустила глаза.
Я не знала, что делать. Мама нам не верила более того, она выглядела ужасно рассерженной. Я ничего не понимала и пыталась воскресить в памяти все подробности того страшного события. Кровь на снегу. Стеклянные глаза. Магия, засветившая грубым огнем под кожей воина. Разбитый доспех из цитрозона, окровавленный меч, колючие кусты, не дающие пройти… Может, мы что-то упустили?