…разрушений.
Я хотела что-нибудь сжечь или вскипятить.
Но когда я увидела печаль, прятавшуюся в глубине маминых глаз, мой огонь постепенно стух, и от смертоносного пожара осталось лишь небольшой костерок.
И тогда мама заплакала.
Впервые за четыре года.
Впервые за всю мою жизнь.
Ее слезы умирали на губах крохотными каплями кристаллического льда – от дыхания они превращались в пыль и исчезали. Она никогда не плакала. Ни при папе, ни после его ухода на фронт, ни даже во время чертовых родов Сэрры, когда повитуха из соседней деревни пыталась перевернуть сестричку, потому что малышка выходила ягодицами, а не головой. Мама никогда не закатывала истерик, не причитала, не жаловалась. Она всегда была стойкой, стойкой и спокойной статуей из самого красивого и чистого льда, который я только могу себе вообразить.
Видимо, ее лед пошел трещинами. Она не всхлипывала, не плакала навзрыд — слезы просто текли из ее голубых глаз, превращались в капли льда и растворялись. Как прах или пепел растворяется в небесах.
Нижняя губа Сэрры задрожала, и уже через минуту сестрички рыдала за пятерых, пискляво завывая, точно ей все еще было несколько месяцев отроду. И если мама плакала тихо, душой, то Сэрра громко, как самое настоящее огненное дитя.
— Прости меня, милая… —мама протянула руки и заключила меня в объятия. От её кожи веяло льдом, и моему огню это не нравилось, но я прижалась к ней в ответ.
Я не могла иначе. Я ее любила, хоть и злилась из-за всех этих глупых запретов и не менее глупых наказаний.
— Я не знала, что делать… Но меня так раздражали твои эти вечные поджоги, вечные порывы убежать куда-нибудь и тренироваться… я срывала на тебе свой гнев на проклятого Короля, на проклятую власть, на все это… прости… — шептала мама, охлаждаясь все больше и больше.
— Мам, я…
— Меня раздражал твой дар, — призналась она впервые, кажется, за всю мою жизнь. — Онор так гордился им. Хотел забрать тебя на Огненные острова, но разве я могла позволить? Мою девочку и в такую даль… Я думала, что если ты привыкнешь к морозу, что если твой огонь хоть немного поутихнет, ты почувствуешь себя дома… ведь здесь твой дом…
— Я бы не уехала. Я бы осталась с тобой.
— Рано или поздно ты уйдешь, Аэли. Это неизбежно. Вопрос только в том, где закончится твой путь, — мама отстранилась и заглянула мне в глазах.
Мы встретились с ней: лед, породивший огонь, и огонь, вспыхнувший из прозрачного льда.
— И я боюсь, что путь твой закончится вовсе не на Ледяных островах. А я без тебя не справлюсь.
Эти слова навсегда отпечатались в моей памяти. Сэрра притихла, изредка всхлипывая и икая, а мама продолжала смотреть мне в глаза, и холодное дыхание ее льда проникло в мое пламя.
Она просто боялась. Боялась, что я уйду и никогда не вернусь, потому что ненавижу холод и мороз. Но стихия мамы, ее кредо и сердце тут, в вечных ледниках Эйс-Нора.
Ушла бы я, если бы Гелиос послал хотя бы призрачный шанс? Призрачную возможность попасть на Огненные острова?
Я не знаю.
Но мама, кажется, видела и знала больше, чем я в свои жалкие восемнадцать лет.
— Они влекут тебя, да? Огненные острова Файер-Холла, — с улыбкой спросила мама, однако в ее интонации слышалось скорее утверждение, чем вопрос. — У Онора магия была очень слабой, как, впрочем, и у меня. Он с трудом, но прижился здесь. А ты не такая.
— Аэли, ты что, хочешь уехать и бросить нас? — тут же вклинилась в разговор Сэрра, хлюпая носом и яростно растирая покрасневшие щечки. Видимо, таким образом она пыталась остановить очередной поток рыданий.
— Да не собираюсь я уезжать! С чего вы вообще взяли?
— Ты должна быть со мной, Аэли, мне всего шесть!
— Вот именно, всего шесть! Считай, пока тебе не стукнет восемнадцать, я буду тут.
— А потом?
— А потом… э… так далеко я не заглядывала.
Сэрра наконец-то улыбнулась, и хмурость испарилась с ее лица, правда, глаза от слез покраснели. Мама крепко обняла нас обеих, и мы укутались в ее холод, как в ледяную броню. Это был знакомый холод.