Родной.
Я ненавидела морозы и низкую температуру, но мамин лед любила всем сердцем.
— Так, ладно, — мама быстро взяла себя в руки и бодро соскочила с теплой кровати. Она улыбнулась и кивнула в сторону кухонного стола.
— Кому чаю?
— Мне! — радостно воскликнула Сэрра, тут же забыв обо всех переживаниях и горестях.
Она резво соскочила с кровати и помчалась к своему стульчику из ледяного дерева – он выглядел, как стеклянный, но поверхностный слой блестел, точно тысяча крохотных алмазов. Папа смастерил Сэрре эту вещицу, когда сестричке был всего годик — тогда он выпил и не рассчитал размеры. Сковал, так скажем, на вырост.
Северный ветер завывал все с той же смутной тревогой, но теперь меня не пугало его мрачное предупреждение.
Потому что я чувствовала, что мамин лед потихоньку таит и становится меньше.
Потому что Сэрра улыбалась и звала меня к столу.
Потому что стеклянные глаза воина больше не преследовали, как липкий ночной кошмар.
Потому что мой огонь все еще ярко горел.
Потому что впервые за четыре года я почувствовала, что к нашей семье возвращается тепло.
***
В двенадцать пополудни мама отправилась к леди Алензи – бедняжка вчера пожаловалась на тянущие боли внизу живота. Роды должны были прийти с минуту на минуту, поэтому за женщиной требовался постоянный уход. После разговора, растопившего кромку маминого льда, в нашем семействе что-то изменилось: Сэрра выглядела гораздо счастливее, чем вчера, а мама впервые за четыре года расчесала мои непослушные черные лохмы и заплела их в красивые косички-колоски. На Ледяных островах женщины предпочитали коротко обстригать волосы, но папа, родившись в землях Файер-Холла, сразу сообщил, что не потерпит в своем доме «общипанных» дочерей.
И мы с Сэррой отращивали волосы – у сестры они были прямые и светлые, а у меня – темные и кудрявые. Справлять с такой вьющейся шевелюрой было очень сложно, порой просто невыносимо, но я терпела ради папы – мне хотелось стать для него живым напоминанием о корнях и пылающих островах где-то там, за чертой Мирового океана. Папа любил наматывать мои кудри себе на пальцы и потягивать, в шутку, с плутовской улыбкой и хитрым прищуром. В отличие от мамы, всегда спокойной и собранной, папа часто забывал что-нибудь: то не нальет в кружку заварку, то не возьмет лук и стрелы, то не закроет дверь… а порой он забывал поздравлять односельчан с Днем Рождения, и кое-кто даже обижался.
Кое-кто – это наша няня леди Вейн. Но у леди Вейн в голове ничего долго не задерживалось – день, и она уже ничего не помнит. В общем, папе везло.
После завтрака я хотела убраться в доме и сходить к старику Шенору, чтобы попросить у него связку дров, но Сэрра внезапно изъявила желание прогуляться. Разумеется, прогуливаться она собралась до той упавшей сосны, потому что ей до сих пор не верилось. Не верилось, что раненый рыцарь был видением, вызванным парами ледяного дурмана.
Конечно, я сразу же отказалась, и мне даже удалось продержать свою оборону целых три минуты, но сестричка мастерски контратаковала – открыла дверь и сообщила, что пойдет одна, если я не одумаюсь.
— Мы должны сами увидеть эту травку, Аэли, — решительно заявила сестричка, а я только поежилась от хлынувшего в дом северного ветра.
Как протяжно завывал ветер – слуга Лунного Бога Селена, его правая рука и уши в мире земном.
— Закрой дверь, Сэрра, — мой огонь встретил порывы ледяного ветра с шипением, и я тут же почувствовала, что начинаю замерзать. На мне было только домашнее платье, я даже не надела шерстяную накидку.
— Не закрою, пока не согласишься пойти к тому дереву, — упрямица топнула ножкой и надула губы.
— Мы уже вчера сходили, и посмотри, что из этого вышло.
— Какая ты дурная, Аэли, — спародировала Сэрра причитания леди Вейн. — Брось. Вокруг слишком много тайн, и мы просто обязаны разгадать хотя бы одну из них. Сама посуди: четыре года назад к нам в деревню пришли эти дяди в ледяных доспехах, их командир посетил старосту и… и что? Староста увидел у него на поясе какой-то там особый булыжник… ты действительно в это веришь?
Я в это не верила, конечно же нет. Но идея снова тащиться в этот проклятый лес, чтобы опять копаться в снегу, мне совершенно не нравилась. К тому же мамины слезы подействовали на меня, как успокоительное снадобье — я больше не хотела ее расстраивать. Я больше не хотела шляться по чащам, щупать пульс у полумертвого человека и подвергать свою жизнь опасности. Единственное, чего мне по-настоящему хотелось — убраться в доме и почитать.