Холод обезумел, и я думала, что мой разум тоже обезумел.
Мне не хотелось пить, есть, я не пыталась согреться, я не реагировала на обращения, я даже не слышала других людей. Я слышала только крики мамы, Сэрры и всех остальных моих приятелей, всех тех, с кем выросла и кого знала всю свою жизнь. Перед глазами были только образы Сэрры и мамы. Я ничего не видела и ничего не хотела.
Нет, было все-таки кое-что, чего бы мне отчаянно хотелось.
Я хотела умереть.
А еще у меня отняли небо. Да, вот так просто и легко. Поднимая голову, я видела только мутный лед, в его глубине сплетались фиолетовый, синий и голубой, цвета танцевали, и из медленных па рождались совершенно невероятные гаммы и композиции. Лед над моей головой был очень красивым. Он светился и переливался.
Только вот ничто не заменит уныло-серые небеса Ледяных островов.
В очередной раз я услышала в голове голос Сэрры и увидела ее, живую, сидящую напротив с угрюмым личиком.
— Хватит уже, Аэли. Кто мне там говорил, что станет героем?
— Ты не настоящая, — я покачала головой и рассмеялась, только вот смех у меня получился хриплым и тихим. В горле запершило, потому что я не пила уже черт знает сколько. Равно как и не ела.
Почему я до сих пор не умерла от обезвоживания?
— Конечно я настоящая. Протяни руку и прикоснись ко мне.
Я пыталась протянуть руку, и мне даже казалось, что я могла это сделать, только вот мою кожу обдувало ветром. Вокруг царила удушающая пустота. Вернее, пустота царила только в моем мире, но каким-то уголком сознания я понимала, что рядом есть люди.
— Она сумасшедшая. Какого черта я должен слушать эту болтовню? — спрашивал Пиррен, сидящий справа от меня.
Тут были люди. Я совсем про них забыла, потому что горе и скорбь настолько въелись мне в мозг, что я даже забывала о питье и еде. Я всеми днями защищалась от навязчивых образов мамы и Сэрры, от их криков и предсмертных вздохов, от воспоминаний, от голосов… от всего. Но это не помогало, они настигали меня везде и всюду.
Я пыталась жить, но не понимала зачем. У меня больше ничего не осталось, меня везли в клетке изо льда, меня заперли, лишили магии, семьи, дома… впереди были только смерть, только страдания и только неизвестность.
Но люди, находящиеся рядом со мной и разделяющие узкое пространство клетки, так не считали. Я смотрела на них и как будто глядела сквозь их истощенные тела. Без сомнения, все они были Огненными. Я не чувствовала в них пламени, не чувствовала родства, но слышала, как командор Керн упоминал этот факт.
Вы все Огненные твари.
Я подброшу пепла на ваши могилки.
Лицо командора ассоциировался с грехом, с грязью, со смертью и с отчаянием. Я напала на него во второй день путешествия, но меня быстро скрутили, избили и сломали два ребра. Или четыре — это уже не имело значения. Кажется, кто-то из «клеточных» даже вылечил меня, правда, я не поняла, с какой целью, ведь мы все равно умрем в ближайшем будущем.
Нас было двадцать четыре. Двадцать четыре огненных мага, лишенных сил, лишенных дома и родных, двадцать четыре чужака на Ледяных островах, двадцать четыре обреченных. Двадцать четыре трупа, которое почему-то все еще жили и даже дышали.
Нас запихнули в клетку из цитрозона, со всех сторон не было ничего, кроме переливающегося льда, вернее, металла. Нас не выпускали на улицу, еду бросали через дыру в крыше, но даже эту крохотную дырочку, это крохотное отверстие, эту крохотную связь с миром быстро закрывали новым слоем цитрозона. Мои руки и ноги сковали цепями из такого прочного льда, что даже будь Мастерам Огня, никогда не смогла бы их растопить или хотя бы повредить. Магии больше не было, никто из нас не чувствовал свое внутренне пламя, и мы сидели, ждали, скорбели…
Каждый скорбел по-своему.
Но никто не сходил с ума.
Может, я просто слишком слабая, а потому не достойна могущественной стихии, которую мне зачем-то подарили Небеса.
— Полно тебе, Пиррен, — заступился за меня старик с длинной седой бородой. — Девочка потеряла маму и сестру. Предпочитаешь, чтобы она устраивала истерики?
— Заткнись, Грац, — рявкнул Пиррен и попытался ударить кулаком по гладкой поверхности льда, но у него ничего не вышло. Мы все были прикованы так крепко, что не могли сделать ни одного лишнего движения.