Грац сидел напротив меня, точно на том месте, где мне постоянно являлся образ Сэрры в синем платье. Это был очень старый человек, борода у него свисала до пола, а в мутноватых глазах читалась мудрость, сравнимая разве что с божественной. Он держался тихо, отчужденно, не любил конфликты и всегда затыкал не в меру вспыльчивого Пиррена. В первый же день путешествия ледяная клетка гудела от двадцати двух голосов, жарко обсуждающих кошмары, которые учинила Королевская Гвардия. Двадцати двух, потому что я молчала и потому что Грац тоже не изъявил желания высказаться. Мы оба молчали. Другие пленники не уставали делиться своими предположениями, одно безумнее другого. По их словам, во всей провинции Хэн гвардейцы убивали слабых ледяных магов, забирали огненных и уходили, оставляя после себя только разруху и смерть.
Только разруха.
Только смерть.
Почему они это делали, никто не знал. Некоторые «клеточные» предполагали, что Эйс-Нор хочет объявить войну Файер-Холлу, но не существовало ни единой причины, по которой Ледяной Король захотел бы вернуться в смутное время, когда люди убивали друг друга, уничтожали землю и впадали в безумие. Это время даже историки предпочли бы забыть, они сами писали об этом в древних манускриптах. Это был ужас, пожирающий землю. И людей.
Война — это всегда ужас.
— Грац, а кого ты потерял? — тихо спросила леди с круглым животом.
Она была беременной, месяце на восьмом. И она напоминала мне улыбчивую леди Алензи.
Судьба удивительно иронична — леди Алензи умерла в муках и в страдании, а эта девушка жива, но скоро тоже умрет. Почему же мой путь так тесно связан с беременными?!
Старик улыбнулся, но глаза его оставались сосредоточенными, и в них плескался океан. Если бы не обстоятельства, я бы даже не поверила, что Грац огненный. Характером он походил на типичного представителя Ледяных островов.
— Никого, милая. Мои сыновья умерли давным-давно, внук сгинул в океане. Так что я потерял только свой жалкий домишко, — Грац улыбнулся беременной леди и зачем-то посмотрел на меня.
Я поняла, что впервые за долгое время пытаюсь вникнуть в чей-то диалог. Обычно я пропускала слова мимо ушей и сосредотачивалась только на своем горе.
А горе било по щекам, кусало и не давало нормально дышать. Не давало жить.
Беременная женщина заплакала — с ее стороны звенели цепи, она тряслась в беззвучном рыдании. В беззвучном, потому что со всех сторон за нами следил командор Керн — он, кажется, смог покорить даже воздух, и теперь его присутствие ощущалось везде и всегда. Повсюду. Командор Керн слышал каждое брошенное слово, каждый вздох и даже звон ледяных цепей. Он смеялся над нами, над нашей глупостью, и его противный голос раздавался отовсюду и ниоткуда одновременно. Он был везде и нигде.
Я хотела убить его даже больше, чем повернуть время вспять и воскресить своих родных.
Удовлетворять потребности приходилось перед всеми — не было возможности сходить в туалет, а… хм… отходы вываливались прямо на гладкую поверхность клетки. Точнее, по замыслу командора, должны были вываливаться. Каждый раз, когда кто-то опорожнял свой мочевой пузырь или толстую кишку, металл под его задницей отъезжал, и все это добро должно было лететь вниз, в неизвестность.
Но это все равно было бесполезно, потому что из-за цепей мы не могли снять одежду.
Приходилось ходить в туалет прямо в нижнем белье, прямо в платье.
Как животные.
Как скот.
Я не ощущала, когда мое тело справляло нужду, потому что пыталась не зацикливаться на этом. Мы все пытались, но люди не могли скрыть отвращение, когда в клетке появлялся соответствующий запах. Командор Керн был, как он сам выразился, эстетом, поэтому все мерзкие ароматы из нашей тюрьмы удалялись каким-то непостижимым образом. Они просто исчезали, и воздух снова становился холодным, чистым и морозным.
Я не говорила с того самого дня, с того самого мгновения. Пленники успели перезнакомиться, рассказать свои истории и даже выплакаться, поддержать друг друга, а я предпочла нести этот крест в одиночку. Я виновата. Я привела того рыцаря с пробитым доспехом, я не смогла спасти маму, это я слишком слабая и никчемная. Все я, я и еще раз я. Так пусть же скорбь, как земляной червь, сожрет мой мозг и пусть от меня ничего не останется.