Эх, хотелось бы мне жить в вечном тепле – моя стихия этого требовала. Моему внутреннему огню не нравились морозы и колючий северный ветер.
— Небеса, мы опаздываем уже на полчаса, — забеспокоилась мама. – Аэли, я пойду, наверное, а ты посиди с Сэррой. Леди Алензи ждет меня к семи, а уже половина восьмого.
— Может, с леди Вейн что-то случилось? – предположила я, хотя сама в это не верила. Вполне вероятно, леди Вейн просто отправилась к своим подружкам и опять выпила слишком много ледовухи*.
— Не думаю, — мама подошла к Сэрре и потрепала её по голове – сестричка даже не заметила этого движения. Она увлеченно сталкивала тряпочных кукол в какой-то невероятной баталии.
— Ладно, я посижу с Сэррой. Расскажешь потом, как дела у леди Алензи.
— Непременно, — мама накинула на себя шубу из шерсти ледяных песцов и послала нам воздушный поцелуй. – Не скучайте, девочки.
Северный ветер ворвался в наш дом, как стоя воющих шакалов, когда мама со скрипом отворила дверь – снега сегодня выпало чуть меньше, чем вчера, но земля все еще походила на сплошное белое полотно. Сэрра все еще сталкивала свои игрушки в какой-то нешуточной битве – судя по отброшенным в сторону куклам, армии ее тряпочных друзей редели с каждой минутой.
Мама ушла, но я все еще чувствовала слабый огонек ее души. Он ощущался как холодок, ласкающий кожу – это внутренняя энергия, текущая по жилам всех людей. Папа говорил, что огненный народ чувствует энергию души, а ледяной – энергию разума. Что бы это ни значило, за восемнадцать лет жизни я научилась распознавать только огоньки сестрички и мамы. И папы.
Но папы больше нет.
Огонек Сэрры был не таким сильным, как у мамы, но ей ведь всего шесть лет – возможно, позже в ее груди расцветет настоящий айсберг.
Мама запретила мне пользоваться своим Даром и наказала скрывать его, как самую дорогую свою тайну, но я часто нарушала её запреты. Например, когда мы с Сэррой выбирались за пределы деревни и гуляли в лесу, собирали ледяные цветы контары, я практиковала свои способности. Грела снег, превращая его в теплую воду, нагревала чай из бутылки в рюкзачке Сэрры… Контары – красивые цветы. Сестричке нравились крапинки переливающегося льда и голубые грануляции, рассекающие белые лепестки, словно сосудистые сплетения. Мы собирали целую кучу этих растений и создавали из них букеты, которые потом дарили маме. Сэрра говорила, мамочка любит эти цветы. Для своих шести лет она была удивительно проницательной – мама и правда их любила. Первый букет, который папа подарил ей, состоял из контаров.
Мне же они напоминали о нашем горе. О потерях и трудностях. О бессонных, холодных ночах и счастливых воспоминаниях, приносящих теперь одну только боль.
Я налила воды в стакан, села на пол рядом с Серрой и поставила свой тренировочный материл напротив. Сестричка отвлекалась от игрушечных войн и нахмурила белые бровки.
— Ты опять за свое? – угрюмо спросила она, надувая бледные губы и мрачно рассматривая несчастный стакан. – Мама же не разрешает.
— Ну, я ведь дома, а кто нас здесь увидит? Да и раньше я пользовалась своим Даром, как хотела, а теперь мама почему-то запрещает.
— Все из-за дядей в ледяных штаниках. Три дня тут шатались, а шуму навели, — пробурчала Сэрра и отложила очередную убитую в сражении куклу.
— Это гвардейцы, — поучительно объяснила я. Сэрра нахмурилась еще больше – её детское личико было ну просто очаровательным, особенно с таким серьезным выражением.
— Зачем они приходили в нашу деревню? У них были мечи. Оружие!
— Они нас защищают.
— От чего?
Вернее спросить, от кого. Ледяной Король не стал бы так просто посылать свою гвардию в провинцию Хэн, особенно в какую-то жалкую деревню. Если они сюда приходили, то, должно быть, в высших кругах происходит что-то… не очень хорошее. Я говорила об этом с мамой, но она отмалчивалась и предпочитала не поднимать больную тему. Ведь папу призвали на фронт, а фронтовые войска – подконтрольная часть Королевской гвардии. Да вообще любые военные силы контролируются Главой Гвардии, советником Обороны Короля и, собственно, самим монархом. Но первый эшелон между монархом и армиями — Глава Гвардии.