Один из нас не получал долгожданную еду, то же самое происходило со сгустками замороженной воды. И командор считал забавным, что кто-то из пленников не получал пропитание или питье, что кто-то страдал от жажды или от голода.
На этот раз еда не прилетал в мой рот, ведь я его не открыла. Желудок сворачивался в трубочку, но я упрямо стиснула зубы и отказалась подчиняться.
Я не буду подчиняться.
Между жизнью в вечном рабстве и смертью я предпочту второе.
Грац продолжал наблюдать за мной, его взгляд прицепился к моей коже, как клещ. Он выплюнул еду, прилетевшую в его рот, и совершенно спокойно поднял голову, обращаясь к кому-то там, наверху. Мы знали, что наверху был командор — иногда он топал по крыше, и мы слышали стук кубков на его сапогах.
— Я отказываюсь от пищи в пользу странной леди.
Рядом со мной Пиррен поперхнулся и подавился, но в кои-то веки горячий мужчина отказался комментировать происходящее. Разумеется, ему было наплевать, потому что он одинаково недолюбливал и меня и старика Граца.
Кусок мяса (или что это было) поднялся в воздухе и стремительно подлетел к моему рту. Но я не разжала челюсти. Я смотрела перед собой и держала рот закрытым.
Я не подчинюсь.
Никогда.
Грац не сказал ни слова, он просто наблюдал и пытался отыскать что-то на моем лице. Пытался найти что-то в моем поведении, в моей мимике, он смотрел очень внимательно.
— Леди Аэлин Девера, вы продолжаете поражать меня своей безграничной тупостью, — голос командора, срывающийся с высоких тонов на низкие, раздался со всех сторон.
Я сжала руки в кулаки и глубоко вздохнула, пытаясь унять злость, которая расплескалась в моих сосудах, словно лава, сжигающая все на своем пути. Я вспомнила его скрипучий смех, его странный меч, его безумные, хаотичные движения и удовольствие, темное, порочное, неправильное. Удовольствие, которое отразилось на его лице, когда он убивал моих родных. Когда он разрушал мой дом.
«Открой рот, Аэли», — зашептала Сэрра в моей голове, к ней присоединился смех мамы.
— Да пошел ты, — процедила я сквозь зубы, слова давались тяжело, как будто в горло мне засунули спицу. — Чтоб ты сдох, сволочь.
Я заговорила впервые, и люди замолчали, потому что никто не ожидал от меня столь дерзких реплик. Никто, кроме Граца, который удовлетворенно улыбнулся и закрыл глаза. Пиррен, сидящий рядом, прокашлялся, однако все еще молчал — видимо, ему не хотелось связываться с командором. По крайней мере, пока. Пиррен говорил, что сначала они должны вернуть себе огненную магию, но я сомневалась, что в нынешних обстоятельствах это возможно.
— О, печать безмолвия сорвана! — весело защебетал командор Керн, и его голос сорвался на визгливый писк.
Краем глаза я заметила, как поморщился Пиррен. Мы все уже поняли, что командор безумен и, возможно, всегда таким был, однако его визгливый, скрипучий и неприятный голос все еще терзал мой слух. Слух каждого из нас. Я не произнесла ни слова с самого начала поездки, и командора это очень расстраивало, однако он не мог заставить меня говорить или плакать. Сегодня я достигла точки невозврата — голоса в голове стали слишком громкими, я больше не могла выносить это липкое чувство вины, эту боль, эту скорбь. Я больше не могла. Я хотела отомстить командору и умереть одновременно, и эти противоречивые желания разрывали мне мозг. Я ненавидела командора так сильно, что мой огонь, разгоревшийся на чистейшей ненависти, пробился даже сквозь странную магию этого шута.
Он должен заплатить. Он обязан заплатить — он отнял все у этих двадцати трех людей, у меня, у всех нас. И этот ублюдок еще глумится над нами, над нашим горем, над нашими эмоциями.
Если кто и заслуживает смерти, то только этот безумный командор. И его проклятые воины.
— К сожалению, я не располагаю стольким временем…. то есть количеством… короче, у меня нет времени, леди Аэлин Девера. Ешьте и будьте счастливы.
Челюсти разомкнулись против моей воли — я тут же ощутила, как в рот мне прилетел кусок холодного мяса. Моя челюсть сама по себе прожевала, а глотка сама по себе проглотила. Командор управлял моим телом, он управлял телами всех двадцати четырех пленников, и это пугало даже вспыльчивого и бесстрашного Пиррена, открыто говорящего о заговоре.