Хюррем дабы разрядить обстановку уже собиралась что-то сказать как вдруг почувствовала резкую боль в боку. Девушка дотронулась до больного места и увидела на руках кровь, по платью медленно расползалось кровавое пятно.
- Что со мной? – Хюррем посмотрела по сторонам, но Ибрагима и Сулеймана уже не было…
И тут девушка очнулась ото сна и резко села. Боль в боку все еще не проходила. Хюррем встала с кровати и тут же ноги подкосились от резкой боли. На ее ночной сорочке в том же месте, как и во сне, была кровь, а ткань чуть порвана. Ее кто-то специально ранил! Ее пытались убить! Девушка попыталась встать и дойти до двери, но не успела и потеряла сознание.
========== Солнце и Небо. ==========
- Что значит, никто ничего не видел? – Султан расхаживал в своих покоях, возле двери ровно выстроились главные евнухи и калфы.
Сулейман был в сильном гневе. У его бедной Хюррем еще даже не прошли синяки на лице так снова новое нападение! Падишах догадывался, что это запросто может быть Махидевран, но без доказательств ведь нельзя наказывать ее, к тому же вдруг это и не она.
В гареме ведь столько наложниц! Любая, абсолютно любая девушка могла прокрасться в покои к Хюррем и попытаться убить.
- Значит так! Если никто из вас не выяснит в ближайшее время, кто это сделал, то казню всех!
Слуги быстро поклонились и вышли из покоев Повелителя. Сулейман устремил свой взгляд на кровать, на которой лежала Хюррем. Девушка то и дело что-то бормотала во сне. Султан подошел к кровати и сев на нее, взял Хюррем за руки, которые были ледяными. Падишах поцеловал свою ненаглядную рыжеволосую славянку в лоб и лег рядом.
Когда Хюррем открыла глаза, то очень сильно испугалась, потому что вокруг был мрак и холод. «Умерла», - пронеслось в голове у девушки, - «точно умерла!»
Хюррем провела рукой по шелковому покрывалу, где-то совсем рядом слышалось чье-то дыхание. Девушка села и тут же зашипела от боли. Как ни странно, но эта боль была успокаивающей для девушки. Ведь если болит значит не умерла, да и к тому же в голове тут же начали проноситься последние события, которые произошли с ней до того как она провалилась в небытие.
- Пошло оно все к черту! – Хюррем встала с кровати, стараясь не обращать внимания на боль.
Глаза привыкли к темноте, и теперь девушка могла разглядеть султана, что спал на кровати. Взяв его кафтан и надев свои сандалии, Хюррем вышла из покоев в надежде, что падишах не разгневается на нее за то, что без спросу взяла султанский кафтан. Хотя куда там, ее, скорее всего, казнят за такое.
Посильнее укутавшись, девушка вышла в сад и посмотрела вокруг. Везде была абсолютнейшая тишина. Ночь была еще не сильно глубокая, учитывая то, что было, не сильно-то и темно, хотя в покоях казалось, что ночная тьма поглотила весь мир.
Хюррем прошлась по одной из дорожек сада и пошла прямо к воротам, из которых обычно выпускают евнухов в город за новым «товаром» или женщин, которые просто прислуживают во дворе, не являясь рабынями.
Девушка шла, стараясь не думаться о сильной боли в боку, стараясь не думать каким способом ее убьют, когда найдут, хотя чтобы тебя нашли надо еще сделать так, чтобы тебя выпустили.
Возле ворот стоял только один стражник и, судя по всему, он был либо сильно пьян, либо сильно устал. Учитывая то, как он облокотился на дерево и запрокинул голову.
- Нигяр, ты что ли? – Голос был абсолютно трезвый, значит, настолько устал, что не разглядел ни султанского кафтана, ни ярко-рыжих волос.
Хюррем не растерялась и тут же сладко протянула:
- Ну конечно мой милый, а кто же еще?
- Ты чего так поздно уходишь?
- Дела у меня.
- Какие.
- Мне некогда болтать, открывай ворота! – уже недовольно фыркнула Хюррем.
Стражник пропустил девушку, и она спокойно вышла на каменную дорожку, что вела прямиком в Стамбул. Место того чтобы пытаться бежать, Хюррем просто решила прогуляться по ночному городу и разглядеть его получше. Конечно, она уже и раньше прогуливалась по этим каменным улочкам, которые и сейчас казались ей необычайно волшебными из-за своих немного несуразных каменных домиков и лавок где продают ковры, сладости, украшения, ткани и еще много чего. Но сейчас улицы Стамбула казались чудесными не из-за суеты, которая обычно царит днем, а из-за этой необычайной ночной тишины. Кое-где были открыты небольшие таверны, из которых слышались людские веселые голоса. Многие горожане прогуливались по городу или сидели на скамейках и, глядя на звездное небо, философствовали о чем-то.
Хюррем свернула в проулок и спустя несколько минут вышла на набережную. Днем тут тоже всегда много народу, особенно когда жарко. Люди держатся поближе к воде лишь бы почувствовать на своей коже прохладный морской ветерок. А сейчас тут было пусто, только на одной скамейке сидел старик и задумчиво смотрел на волны Босфора, что лениво накатывали на берег.
Хюррем тут же захотелось почему-то поговорить с этим стариком, заодно ей надо было сесть, потому что рана болела невыносимо.
Девушка присела рядом со стариком и весело, чтобы скрыть невыносимую боль, сказала:
- Доброй ночи вам!
Старик как-то загадочно улыбнулся уголками губ и произнес:
- Тебе тоже ночи доброй, дитя мое. Что ты в такое позднее время гуляешь?
- Хочу сбежать от собственных мыслей.
- О, это невозможно.
Хюррем тоже слегка улыбнулась и посмотрела на воды Босфора.
- Очень жаль что невозможно, - еле слышно сказала она.
- У вас очень печальный вид, несмотря на весьма фальшивую веселость, - произнес старик.
- О, вы не правы! Веселость не фальшивая, она самая настоящая, мне сейчас очень хорошо, ведь я вырвалась из золотой клетки.
Девушка широко улыбнулась и посмотрела на старика. Ей и вправду сейчас было хорошо, несмотря на сильную боль. Ведь сейчас она свободна, пусть и ненадолго, и сейчас она может любоваться ночным Стамбулом, волнами Босфора и разговаривать с этим приятным стариком.
- Вы не турчанка, - неожиданно сказал он.
- Да вы правы, я славянка.
- Стало быть, вы принадлежите кому-нибудь из пашей, или нашему Великому Визирю.
- Принадлежала, а сейчас я сбежала из гарема султана.
- Это невозможно.
- Возможно, иначе мы бы с вами не разговаривали.
Наступила тишина, нарушаемая лишь всплеском волн, но тишина эта долго не могла продолжаться, так как у этих двоих было слишком много вопросов друг к другу.
- За вами скоро придут? – спросил старик.
- Да, - ответила Хюррем, и внезапно любопытство одолело ее, и она спросила:
- А сколько вам лет?
- Восемьдесят один.
- Как много!
- Да, милая моя, - произнес старик ласково, словно с родной дочерью разговаривал, - много. Самое ужасное, когда ты не видишь смысла в своем существовании и из года в год проживаешь каждый день в абсолютном одиночестве.
- Одиночество не всегда плохо.
- Ты права дитя мое, не всегда. Однако когда ты понимаешь, что можешь найти успокоение только в смерти, одиночество это очень плохо, потому что мысли не одолевают, а поражают тебя в самую душу, подавая навязчивые идеи. Старость не должна проходить в одиночестве, это чувство губит старых людей, оставляя в душе пустоту, которая подобна бездонной пропасти.
- А почему вы один?
- Моя жена умерла с ребенком в утробе, ее звали Джона, это имя обозначает солнце. Она и сама была как солнце! Яркая, согревала душу одним лишь смехом, ее волосы… они были ниже пояса прекрасные золотистые локоны! Самое удивительно, что ее глаза были темно-карие, и именно поэтому, она казалась мне неземной. Я был всего лишь бедным художником, учился рисовать еще в Греции, в нашей империи ведь запрещены скульптуры, да и портреты тоже мало кто признает, а орнаменты мне уже надоело рисовать. Мы с Джоной дружили с самого детства, потому что жили недалеко друг от друга, я был ее старше на пять лет. Когда я вернулся домой из Греции, ей было шестнадцать, и я понял что любил ее всю свою жизнь. Это были самые счастливые мгновения моей жизни, а когда она умерла от оспы… - старик замолчал и сощурил глаза, то ли потому что хотел сдержать слезы, либо просто задумался, - а когда она умерла, то счастливые мгновения кончились и начали тянуться целые века, века сплошных мучений, душевных терзаний и стенаний.