— А Ольга-то Александровна, Зариф, каким молодцом, будто прежняя. Очень мало переменилась… — сказал он, хотя давеча был поражен, как сильно изменило ее время. — А вот старик сдал! Сильно сдал… Не берегли, видно, его на заводе. Не отдаете вы должного внимания, Зариф, заботе о старой гвардии. Человек полвека подряд работает на производстве, — и все у станка. Черт знает, что такое! Молодежь, — молоко еще, можно сказать, на губах не обсохло, — смотришь, уже в мастерах, в начальниках ходит, а такие вот кадры, как Матвей Яковлич с его полувековым опытом, — у станка… Я сегодня затем как раз и вызывал вас, Матвей Яковлич, хотел поговорить… У вас, как видно, времени не было…
В комнате установилась тягостная тишина. Слышно было только, как тяжело задышал Погорельцев. Но вот он поднял голову, и Муртазина поразило выражение горящих глаз старика.
— Не спеши выводить меня в расход, товарищ директор, — с трудом прохрипел он.
— Вы меня не поняли, Матвей Яковлич… — стал оправдываться Муртазин. — Я ведь исключительно из добрых чувств… Повысить в мастера, — разве это называется выводить в расход?.. Наоборот…
— Спасибо, — усмехнулся Погорельцев. — У меня ноги болят высоко-то забираться. А потом… мы очень довольны своими мастерами. У нас таких мастеров, о каких вы тут говорили, нет.
— Так ведь не один цех на заводе… Во всяком случае, держать под замком ваш огромный опыт — преступление.
— А кто вам сказал, что я держу его под замком? — спросил Погорельцев. — Полон цех моих учеников… Никогда я свой опыт под замком не держал.
И, вскочив с места, старик взволнованно заходил по комнате. Муртазин, желая успокоить его, продолжал:
— Простите, Матвей Яковлич… То, что вы сказали, мне известно. Но от вас, от старой гвардии, мы вправе ждать большего. Мы хотели поставить вас инструктором по техучебе… Это дало бы возможность не только в масштабе цеха, но и в масштабе всего завода.
Ольге Александровне не понравилось, что Матвей Яковлевич так ершится.
— Говори-ка ладком, старик, — одернула она его. — Пейте чай, пожалуйста. Кушайте… А ты, старик, слушал бы больше да поменьше говорил. Вон какие люди о тебе заботятся.
Резко прозвенел дверной звонок. Матвей Яковлевич пошел открывать. За ним выскользнула и Ольга Александровна.
— Ну и упрямый старик, — качнул головой Муртазин. — Ни с какой стороны не подъедешь.
В прихожей поднялся веселый гомон, и в комнату с шумом ввалился Сулейман Уразметов.
— Куда это годится, а, Мотя… Без меня угощаетесь? Вот так друг! Здравствуй, товарищ Гаязов. А-а, и приятное лицо зятя привелось наконец увидеть не на заводе, а за столом. Здоров ли, батюшка зять?
— Неужели вы хотите сказать, Сулейман-абзы, что Хасан Шакирович до сих пор не побывал у вас? — спросил Гаязов.
У Муртазина екнуло сердце. Забытое за треволнениями последних дней чувство неприязни к Уразметовым вспыхнуло с новой силой. Но Муртазин огромным усилием воли заставил себя промолчать.
— Обещает… Ежели Москва прибавит к суткам часиков пяток, — озорно сверкнул черными глазами Сулейман. — Я было согласился ждать такого указа, да боюсь, прежде чем этот вопрос разрешится, мне помирать пора придет. — И Сулейман повернулся к Ольге Александровне, собравшейся было налить ему чаю в новую чашку. — Ты меня, Оленька, сегодня чаем не угощай… А принеси-ка лучше рюмки. А то у Матвея Яковлича, смотрю, гайки что-то сильно разболтались. — И он вытянул за горлышко из кармана поллитровку и поставил на середину стола. — Пусть улыбается, не в обиду товарищу Гаязову будь сказано…
— С чего это ты надумал?.. — недовольно спросила старуха.
— Это самое-то?.. — показал он на бутылку. — Это, Оленька, за человека!
— Полно тебе зубы заговаривать, Сулейман Уразметович, говори яснее.
— Яснее, га?.. Да что яснее этой штуковины может быть на свете!
А на самом деле было так: вернувшаяся из школы Нурия рассказала, что видела, как директорская машина подкатила к дому Матвея Яковлевича. Услышав это, Сулейман тотчас прервал начатое с Марьям и Иштуганом «домашнее совещание» и, прихватив по пути «горячительного», прибежал сюда — «защищать рабочий класс», как объяснил он дома.
— Все внуков своих спрыскиваешь небось, старый проказник, — засмеялась старуха.
— А как же!.. Только вот зять обидел — не пришел на родны. Ан твоя доля, зять, от тебя не ушла, оказывается!.. — И Сулейман налил рюмки.
На столе мигом очутились соленые огурчики, помидоры и некогда так любимые Хасаном соленые грибы.
— Что ж, значит, за внуков, Сулейман-абзы? — поднял рюмку Гаязов.