Открылась боковая дверь. Вошел Альберт, худой, с болезненным цветом лица и небрежной шевелюрой юноша, носивший модные усики. Не отрывая глаз от книги, натыкаясь на стул, он медленно двигался к столу.
— Альберт, поздоровайся же, здесь твой дедушка, — сказала Ильшат, краснея за сына.
— Здорово, бабай! — небрежно бросил Альберт, не поднимая головы.
Сулейман усмехнулся в усы.
— Ну что ж, здорово, так и быть… Видать, страх интересную книжку читаешь, товарищ студент? Даже головы недосуг поднять.
Альберт пробурчал что-то невнятное.
— Ты, сынок, пожалуйста, по-нашему говори, — сказал Сулейман. — Не учен я. Не понимаю твоей тарабарщины. За границей не бывал.
Альберт с прошлого года, когда нависла угроза его исключения из Московского университета, переехал учиться в Казань. Перевод устроил через своих друзей Хасан. Ильшат сама настаивала на этом переезде. «Поселишься у дедушки, — сказала она Альберту на прощание. — Тебе полезно пожить в рабочей семье».
Но Альберт, пожив у деда неделю-другую, нашел себе отдельную комнату и, не находя нужным пускаться в объяснения, перебрался от Уразметовых туда.
С улицы донесся гудок автомобиля.
— Приехал! — Ильшат, незаметно для отца, бросила взгляд в зеркало, поправила прическу, халат и выбежала в переднюю.
Девушка в белом фартуке тоже побежала туда.
— Словно на пожар, — хмыкнул Сулейман.
Ильшат тут же вернулась и, умоляюще взглянув на отца, шепнула:
— Отец, дорогой, пожалуйста, не расстраивай Хасана. — И опять выбежала.
«Сумел поставить дело зятек», — подумал Сулейман.
Оглянулся — Альберт тоже исчез. Дед даже не заметил когда.
В передней поднялась суета. Через мгновение дверь открылась, и в зал вошел Хасан. Величественная осанка. Седеющая голова. Протянув руку, он пошел навстречу тестю и уверенным, густым баритоном произнес:
— А-а, гость у нас… Здравствуй, отец! Ну, как жизнь?
— Стареем помаленьку, — ответил Сулейман, пожимая зятю руку. — Года-то не убавляются, а прибавляются.
— Ну нет, ты пока не сдаешь, отец. Садись, чай пить будем. Пойду только умоюсь.
Грузно шагая, Муртазин вышел в другую комнату. Ильшат, как тень, последовала за ним. Сулейман снова остался один в этой большой зале. Душа полнилась новой тревогой, которой не было, когда он шел сюда. Ему смертельно жаль было дочери. Не оставляло чувство, что она здесь не больше, как вот эта роскошная мебель. Хотелось встать и уйти, ни с кем не прощаясь. Но вошел Альберт.
— Бабай, чего такой мрачный? Обиделся?
— Садись-ка сюда, — сказал Сулейман, не отвечая на вопрос. — Почему перестал ходить к нам, га?
Бледное, болезненное лицо Альберта слегка покраснело.
— Заниматься много приходится…
От Сулеймана не скрылось, что внук не искренен. Он весело повел бровью.
— Наша Нурия тоже занимается много, а у нее на все хватает времени.
Альберт недоверчиво улыбнулся. С Нурией он не ладил. Где ни столкнутся — непременно сцепятся друг с другом. Возможно, это тоже была одна из причин, почему Альберт не ужился в доме Уразметовых.
«Дочкой своей все хвастаешься», — подумал Альберт, но вслух этого не сказал. Он немного побаивался деда из-за его крутого нрава. Он шутил, что это у него «остаточные явления детства».
— Рано задаваться начал, Эльберт, — сказал Сулейман, умышленно искажая непривычное для слуха чужеземное имя. И уже другим, более теплым тоном добавил: — Приходи, поговорим о международном положении, в шашки поиграем. Судьей будет Айнулла.
Шашки оба любили, играли азартно.
В залу вошел Хасан, в махровой пижаме, с чалмой из полотенца на голове, порозовевший, даже взгляд посветлел, Альберт тотчас же ускользнул в свою комнату.
— Люблю, отец, в ванне поплескаться. Райское блаженство!.. У меня друг на Урале, так тот заберется в ванну да коньячку грамм сто пятьдесят ахнет. Мне-то врачи запретили… Сердце шалит. А ты, надеюсь, выпьешь. Вон открой левую дверцу буфета, там пять звездочек есть. Пока Ильшат не видит…
— Спасибо, зять. От таких звезд и мое сердце пошаливает, — сказал Сулейман без улыбки. — У меня к тебе несколько слов есть… Скажу, да и домой подамся. Поздно уже.
— Если личное что, пожалуйста, отец. Если по заводу, не будем здесь говорить. — И Муртазин опустился на диван, небрежно обмахивая концом полотенца лицо. — Не терплю семейственности в государственном деле. Вообще скажу — не очень приятно попасть директором на завод, где у тебя полно родственников… Широкое поле для сплетен… Так ведь?