— Потому что нет у меня на то никаких прав… Потому что… — Погорельцев махнул рукой и отвернулся.
Гаязов с Назировым стояли у станка парторга цеха Алеши Сидорина. Гаязов расспрашивал о причине брака. Неприятный инцидент с Матвеем Яковлевичем сильно обеспокоил его.
— Причина? Штурмовщина… — объяснил Назиров.
Он рассказал, что в первой декаде чугунных деталей в цех почти не поступает.
— Литейный цех виноват? — спросил Гаязов.
— Формально да, поскольку чугунные детали в литейном цехе отливаются. Но для того, чтобы их отлить, ведь материал нужен.
— А материалов не будет, пока не прогонят Зубкова, — закончил Сидорин, не отрывая глаз от станка.
В это время вверху над ними с шумом прошел кран. Гаязов, подняв голову, проследил глазами движение установки, висевшей на крюке крана, не прошел мимо его внимания и новый лозунг на барьере крана.
— Лозунги-то хороши, — сказал Назиров, заметив, куда направлен взгляд парторга. — Но вы лучше посмотрите вон в тот угол… — И он показал рукой на парня в зеленой гимнастерке. Тот стоял над душой у токаря, заканчивавшего деталь на станке. — Рабочий сборочного цеха… Ждет… Как только деталь будет готова, сам отнесет ее в ОТК… клеймить. А когда очень к спеху, и не клеймит, случается, лишь крикнет контролерам, чтобы отметили, что он взял ее у такого-то. Та же история произошла и с деталью Матвея Яковлевича. Унесли, он и недосмотрел когда, и, не показав контролеру, поставили на установку. Хорошо, кто-то заметил вовремя. А дошло бы до испытательного цеха, вся установка вышла бы из строя.
— И что вы думаете предпринять? — спросил Гаязов.
— Надо перестраивать цех, — убежденно ответил Назиров.
Сидорин добавил, что для обсуждения этого вопроса собирает партийное собрание. Но тут же высказал опасение, как бы Погорельцев не отказался после сегодняшнего инцидента от доклада.
— Думаешь, эта промашка может заставить его отказаться?
— Боюсь…
Гаязов покачал головой.
— Плохо ты еще, оказывается, знаешь наших старых рабочих, Алеша. Не легко ему, конечно, будет пересилить себя, но его закалка выдержит испытание и потруднее. Он не из тех, кто боится говорить народу горькую правду о себе.
Сидорин повеселел.
— Выходит, зря я в панику ударился?
Гаязов подождал, пока он закрепит новую деталь, и спросил, хорошо ли подготовлено партийное собрание.
— Порядочек будет. Обстановка ясная — десять узлов по заданному курсу — и поворот для атаки.
— Поосторожнее на поворотах, Алеша, — подхватил шутку Гаязов. — Как бы атака не захлебнулась.
— Хороший парень, только молод… Маловато партийного опыта, — сказал Назиров, когда отошли от Сидорина.
— Да и вы не из стариков, — заметил Гаязов.
— В том-то вся и беда. Оба иногда промахиваемся — по горячности да по молодости лет. Будь один постарше, куда бы сподручнее было.
— Не торопитесь, — сказал Гаязов. — Старость, она незваная приходит. А молодости назад не вернешь.
У лестницы, ведущей в конторку, к ним снова присоединился директор. Втроем они поднялись по железным ступенькам наверх.
Когда в двери конторки показался директор с Гаязовым, застигнутая врасплох Надежда Николаевна, писавшая что-то за столиком, непроизвольным движением поправила волосы, проверила, в порядке ли воротничок. Чуть вспыхнув, она встала, вышла из-за стола и, не глядя на Гаязова, глаза которого вдруг затеплились каким-то особенным светом, пожала руку ему, потом директору.
Муртазину нетрудно было заметить, что Гаязов разговаривает с Надеждой Николаевной иначе, чем с остальными.
«Неужели между ними что-то есть? — подумал он, еще раз посмотрев на Яснову, на сей раз по-мужски оценивающим взглядом, и заключил про себя: — А у Гаязова губа не дура».
Он отошел к окну и несколько минут глядел на огромный цех сверху. Отсутствие четких линий в расстановке станков было отсюда еще заметнее: бесчисленные станки сгрудились тут и там, словно льдины весной на Волге в местах больших заторов.
«Да, Назиров прав, в этом хаосе технологию не так-то просто выправить. Тут надо основательно все переворошить».
Вдруг цех ярко озарился — это вышло из-за туч солнце, — и в нем стало сразу просторнее, веселее. На каком-то станке алмазом засверкала свежевыточенная деталь, на другом поблескивал вращающийся шкив, на третьем брызгами летели белые, совсем будто шелковые стружки, — там вытачивали алюминиевые детали. Отчетливо были видны сосредоточенные лица рабочих. Вон опять бегает начальник сборочного цеха. Вон согнулся над своим станком Матвей Яковлевич. Лица его, правда, не видно — он стоит к Муртазину спиной, — но по этой согнутой спине можно прочесть, как глубоко сосредоточен старый токарь на любимой работе. Встреча с ним дала Муртазину некоторое облегчение. И все же его сердце продолжало точить глухое гнетущее чувство: как мог он допустить со стариком такой непростительный промах? «Может, еще раз подойти к нему, сказать что-нибудь поласковее?»