Открыл окно и несколько минут не отрывал взгляда от улицы, озаренной голубоватым светом луны. Откуда-то отчетливо донесся свежий запах сосны. «Дрова пилили», — рассеянно подумал он. Мимо окна, весело смеясь, прошла парочка. Пересекла улицу и остановилась у парадного. Парень обхватил девушку за талию; откинувшись назад, девушка кокетливо отворачивалась. Гаязов закрыл глаза. А когда открыл их снова, парень целовал девушку в губы.
«Молодость…» — вздохнул Гаязов, осторожно закрывая окно. Читать не хотелось.
Записку Иштугана он прочел утром. Кое-что записал в блокнот. Весь день, несмотря на тысячу разных мелких дел, он несколько раз возвращался мысленно к отдельным положениям ее. А вечером, часов около пяти, молодой Уразметов уже сидел в его кабинете.
— С большим интересом прочел ваши записи, — говорил он, вглядываясь в исхудалое, с печатью тревоги лицо Иштугана. — Помимо чисто практических предложений, мне очень по душе пришлись ваши мысли о бережном отношении к находкам народного разума. Очень это правильно. И ко времени. Мы — хорошо ли, плохо ли — научились уже беречь материальные ценности, а вот народный разум, самое большое наше богатство, мы еще мало ценим, транжирим направо и налево, бросаемся такими кусками — о-го-го!.. Это вы очень правильно подметили, Иштуган.
— Особой своей заслуги здесь не вижу… Подметить не так уж трудно. На поверхности лежит, товарищ Гаязов. А мне, сами знаете, много ездить приходится. На любой завод приди — обязательно увидишь, что там вводится не одно, так другое новшество, которого нет на других заводах. Но беда, что новинки эти, как правило, за рамки данного завода не выходят. Ведомственность!.. Вы же знаете, сколько мы намучились со стержнями к гильзе комбайнового мотора. Стыдно признаться — десятки тысяч стержней вручную делались. Самая расторопная стерженщица больше двадцати пяти комплектов в смену не давала. А приезжаю я в Житомир, смотрю, новинка в литейном цехе! Механическая накатка стержней. Без малейшего напряжения, играючи, до двухсот пятидесяти штук выдают в смену. Давно это, спрашиваю, у вас? Да больше года, отвечают. Да знай мы об этом на год раньше, сколько бы государственных средств сэкономили. А сколько инженеров, техников на нашем заводе ломали голову над тем, как разрешить эту давно, оказывается, разрешенную проблему!.. Сколько человеческого ума расходовалось напрасно. Это по одной только детали. А если подсчитать в массе? Если рассматривать вопрос в государственном масштабе?! — блестящими от возбуждения глазами уставился Иштуган на секретаря парткома.
Вдруг он улыбнулся своей характерной улыбкой — уголком рта.
— Только не сочтите меня, товарищ Гаязов, за чудака-фантазера… Я понимаю… производство — дело сложное. Повторы в какой-то мере неизбежны. Речь идет о том, каким образом свести их до минимума. Мы с отцом иногда любим помечтать. Он вспоминает, как было в старое время: каждый мастер, каждый хозяин старался утаить свою новинку от чужих глаз. Даже тогда, когда новинка эта была так же нужна ему, как пятая нога собаке, он не открывал ее другим, держал в секрете. Ну, тогда был страх конкуренции. Но теперь-то у нас совсем другое дело… Теперь секреты ни к чему. Наоборот… я бы теперь тех, кто придерживает полезные находки, проявляет беспечность, просто отдавал бы под суд!..
На этот раз улыбнулся Гаязов.
— Пожалуй, судей не хватило бы… И все же вы правы, Иштуган…
— Ясно, прав! Вы слышали, какая история приключилась у наших соседей, на седьмой швейной фабрике? Надумали они послать в Ленинград делегацию — для изучения передового опыта ленинградских швейников. Сказано — сделано. Поехали, изучали. Вернулись. Собрания, речи… В газетах статья за статьей о пользе обмена опытом. Тут-то и открылось, что никакой нужды ехать за этим «опытом» в Ленинград не было. Он давным-давно существовал на соседней, восьмой фабрике. Люди за тысячу километров катали, а им требовалось дойти до другого конца улицы.
— Сам же я их и провожал… И встретил, как полагается, речью… В качестве члена бюро райкома — Макаров лежал больной тогда… — И Гаязов, точно прицеливаясь, прищурил один глаз, а другим смешливо стрельнул в Иштугана. Не выдержал и расхохотался. — Небось думаете про себя: «Язык не картошка, не мнется, сколько им не молоти». Скажете, неправда?
— Точно, — подтвердил Иштуган с веселым задором. — Любят у нас поговорить. Я и сам в том грешен.
— Ладно, ладно, нечего каяться, — сказал Гаязов уже серьезно. — Говорите, что у вас еще, я слушаю. — И Гаязов открыл свой блокнот. Когда он потянулся за карандашом, на кисти руки стал виден красноватый шрам от старой раны.