— Всякое в жизни случается. И все же никогда я не думал, детки мои, что придется мне собирать вас на такой совет, — сказал Сулейман горестно. — В старину говаривали: беда не над лесом ходит — у человека над головой висит. И верно… Так с чем мы придем к нашей Марьям, а? — Видя, что все молчат, Сулейман добавил: — Тут неволить нельзя… Но жизнь Марьям нам дороже всего.
Все понимали, что хочет сказать старик. Но никому не хотелось произносить страшное слово «операция», ибо за этим коротким словом каждый видел живое беспомощное существо.
Сулейману же тем более не хотелось произносить это жесткое, режущее ухо слово, потому что он долгие месяцы со стариковским упорством тешил себя мыслью, что Марьям носит мальчика, будущего продолжателя рабочей династии Уразметовых. Если Марьям сама не разрешится, значит, всё. И на будущее надежда будет потеряна. Значит, у Иштугана, которому передались лучшие свойства их рабочей семьи, не будет сыновей вообще, значит, конец рабочей династии Уразметовых… На Ильмурзу полагаться не приходится — яблоко от яблони недалеко падает… И дети пойдут в отца.
Молчание затягивалось, становилось невыносимым.
— Иштуган, — молвил старик, — за тобой первое слово… Ты муж и отец.
— Что я скажу? — Иштуган поднял опущенную голову. — Я могу только еще раз попробовать уговорить Марьям…
Ильшат словно очнулась от оцепенения.
— Милый Иштуган, три раза была я у Марьям… Сама мать, понимаю, до чего тяжело ей. И все же уговорить необходимо… Пока не поздно… Я с лучшими врачами консультировалась, всем показывала Марьям…
— Спасибо, дочка, — поблагодарил ее Сулейман.
Иштуган тут же побежал в больницу, чтобы еще раз переговорить с врачами. Они оставались при прежнем мнении. Тогда он попросил разрешения повидаться с женой. Иштуган испуганно наблюдал, как ее вздувшийся живот то поднимался, то опускался под одеялом. Глаза у Марьям ввалились, запекшиеся губы почернели. Между схватками были большие промежутки, и в эти минуты она чувствовала себя довольно сносно и могла даже разговаривать.
— Марьям, может, дашь согласие… — мягко упрашивал Иштуган. — Твоя жизнь… мы все…
Марьям обессиленно качала головой. Иштуган понял, что решение ее твердо. Бесполезно терзать ее уговорами. Согласия на операцию она не даст. Иштуган вышел из палаты, с трудом сдерживая готовые вырваться рыдания.
Дома все, точно по команде, поднялись с мест при его появлении. Иштуган тяжело опустился на стул, глядя вокруг широко раскрытыми пустыми глазами, вдруг закрыл лицо и упал головой на стол. И все поняли, что Марьям отвергла их совет.
В эту, тяжкую минуту молчаливого горя, — ибо от горя каменеют человеческие уста, не нужны становятся слова, — только Нурия, одна Нурия, еще не совсем расставшаяся с детством, нашла в себе силы сказать:
— Марьям-апа лучше нас знает свое состояние. И правильно делает!..
— Молчи ты, турман!.. — прикрикнул на нее в сердцах отец.
Тяжелее всего было сознавать, что все они, собравшиеся здесь, здоровые, все сердцем любящие люди, ничем не могут помочь бедняжке Марьям и вынуждены в бездействии ждать, надеясь на невозможное. И это неугомонные Уразметовы!..
Вдруг Ильшат, резко отодвинув стул, поднялась и направилась к двери.
— Поеду к профессору Иванову. Он, правда, болен, говорят, не выходит из дому… Буду умолять… — бросила она.
— И я с тобой, — вскочил Иштуган.
Ильшат позвонила в гараж. Через десять минут Петушков уже мчал их на другой конец города.
Перед одноэтажным деревянным домиком с палисадником, обнесенным голубой решеткой, машина резко затормозила.
— Я одна… — произнесла Ильшат и побежала к дому.
Донесся лай собаки. Ильшат нажала кнопку у двери. Дверь открыли, и Ильшат исчезла.
Иштуган закурил и протянул пачку папирос Василию Степановичу.
— Ильшат Сулеймановна правильно делает. Этого профессора только она и сможет вытащить. Я Мироныча как-то возил к нему. У-у-у, гроза!..