Иштуган молча курил, посматривая на часы. Прошло пять минут, десять. Он начал беспокоиться. Порывался пойти сам, но Петушков отсоветовал ему делать это.
— Только испортишь. Не уважает он мужчин.
Спустя полчаса дверь открылась. Показался укутанный теплым шарфом старый профессор. Иштуган побежал навстречу и взял профессора под руку. Ничего не ответив на извинения за беспокойство, профессор раздраженно спросил:
— Муж?
— Да, да…
— Натворят дел, а после расхлебывай за них, — ошарашил он Иштугана.
За всю дорогу он не произнес ни слова. Иштуган чувствовал себя неловко, мучило сознание собственной вины. Но профессор давал какую-то, пусть маленькую, надежду на благополучный исход, и уже из-за одного этого Иштуган готов был сделать для него все.
В родильный дом Иштугана не пустили. Профессора встретил дежурный врач. Пошла с ним и Ильшат. Иштуган опять курил папиросу за папиросой, опять неустанно мерял из угла в угол приемную.
«Что скажет профессор?» — билась в голове единственная мысль.
Иштуган никогда в жизни не жаловался на нервы, а сейчас ему казалось, что внутри у него вот-вот что-то оборвется, и тогда он, не считаясь ни с чем, помчится наверх, к жене. Когда на лестнице наконец показался профессор, Иштуган бросился к нему.
— Ну как, профессор? — прерывающимся голосом спросил он.
— Как, как… — сердито передразнил профессор. — Жена у тебя, у дуба, чудесный человечище, вот что…
И снова из одного конца города в другой мчится машина Петушкова. Профессор молчит, а в душе Иштугана творится такое, что ни словом сказать, ни пером описать.
Иштуган наскоро протер станок и заторопился в душевую. Стоя под душем, он все думал о Марьям. «Еще раз, последний, пойду к ней… Умолю, уговорю… Но почему не звонила Нурия? — всполошился он. — Она всегда звонит, рассказывает о состоянии Марьям».
Иштуган, с которого текла вода, вдруг вздрогнул и, выпрямившись во весь рост, настороженно прислушался. Ему показалось, что где-то кричит женщина. Но, сколько он ни прислушивался, крик не повторился. «Я, кажется, сам заболеваю. В ушах, что ли, звенит…» Кое-как вытеревшись, он вышел из душевой.
Навстречу ему, пылая огненно-рыжими волосами, бежала нарядчица Шафика.
— Где вы запропали, Иштуган-абы… Скорее… вас к телефону.
Иштуган замер на месте.
— Ну, чего стали? Я же говорю, вас зовут, Иштуган-абы, — нетерпеливо сказала Шафика. Но, увидев, как побледнел Иштуган, уже тише добавила: — Скорее же! Сестренка Нурия срочно вызывает.
Иштуган, опомнившись, что было силы побежал к конторке. Вцепившись обеими руками в лежащую на столе телефонную трубку, он со страхом поднес ее к уху и, задыхаясь, произнес:
— Слу-шаю, Нурия…
В трубке, сразу ставшей горячей в руках Иштугана, зазвенел радостный голос Нурии:
— Абы, дорогой, сюенче!
— А? Что? Какое сюенче?..
— Абы, у тебя два мальчика!..
— Как?.. Давай без шуток… А?.. Нурия, Нурия!..
— У тебя два мальчика, говорю. Двойняшки, понимаешь? Я не шучу.
— А… как… Марьям, Нурия? Как чувствует себя Марьям? А?.. Хорошо, говоришь? Вот спасибо, сестренка! За это куплю аккордеон… Велосипед?.. Велосипед будет за мальчиков… Так Марьям хорошо, говоришь, себя чувствует? Что? Ильшат с Ольгой Александровной в роддоме? Сейчас и я побегу… Алло, Нурия!.. Нурия!.. Кто прервал… Нурия…
В трубке раздался кокетливый щебет Шамсии:
— Поздравляю, товарищ Уразметов… От имени всего завкома. У сына двухголового Сулеймана два мальчика… Хи-хи… Счастье так и валит к вам.
— Спасибо, спасибо… — лишь бы отделаться, торопливо благодарил Иштуган. — Пожалуйста, соедините поскорей, мы еще не кончили говорить. Нурия… Нуруш!..
— Абы, что за хулиган там вмешивается?
— Нурия… Нуруш… А как мальчики? Хорошенькие, говоришь, а?.. За двух мальчиков два сюенче? — Иштуган рассмеялся. — Не много ли, Нурия?.. Хорошо, хорошо… Еще крепдешину на платье… Да, я сейчас бегу…
Иштуган положил трубку на место и, сверкнув хмельными от радости глазами, бросился к Шафике, не отрывавшей от него глаз, обнял ее и чмокнул в лоб.
— Двое сыновей, Шафика! — воскликнул он и выбежал из конторки.
А Шафика опомниться не могла. Чтобы Иштуган, который держал себя всегда так серьезно, никогда близко к женщинам не подходил, — и бросился целовать ее! С тихой улыбкой посмотрела она ему вслед, забыв, что девушке полагается в таких случаях конфузиться. Суждено ли Шафике иметь когда-нибудь друга вроде Иштугана, который так же бы вот радовался за нее? И этой девятнадцатилетней жизнерадостной девушке с улыбчивым лицом вдруг стало очень-очень грустно: ее любимый, Баламир, заглядывался на других…