Прикрыв портьерой голую грудь, Идмас быстро обернулась.
— А-а!.. Ты еще хочешь заставить меня плакать? — Ее влажные глаза, в которых не было ни слезинки, злобно сверкнули. — Я знаю, тебе очень хотелось бы этого!
Даже в эту минуту в ней была какая-то колдовская сила, против которой трудно было устоять. И голос Авана дрогнул:
— Оставь, Идмас, свои выходки. Они годятся разве что для сцены, а в жизни разыгрывать такие комедии просто недостойно.
— Господи, и этот урод читает еще мне нотации! Да что ты понимаешь в приличиях, пятидесятилетний балда, бегающий за восемнадцатилетними девушками! Уж не мечтаешь ли стать зятем профессора, замухрышка ты этакий! Все знают, что эта профессорская дочка, — Идмас имела в виду дочь профессора Зеланского, — ходит за ним тенью по заводу, надеясь подцепить там себе жениха. А ты… без всякого стыда хихикаешь с ней… Со смеху помрешь, глядя на ваши хихи-михи.
Акчурин, прохаживаясь по мягкому ковру, заставил себя спокойно ответить:
— Ты, Идмас, повторяешь это уже в тысячу первый раз. По крайней мере, придумай что-нибудь поновее.
— Ах, так? Старое тебе приелось, поновее требуется?.. А кого увез на своем двухколесном козле? Рассчитываешь, — не получится с профессорской дочкой, годится и дочка двухголового Сулеймана?
Идмас, подбоченясь, встала перед мужем. Глаза ее зло поблескивали, маленькие руки были сжаты в кулаки.
Акчурин улыбнулся.
— Смеешься надо мной? — зашипела Идмас. — Сегодня же уйду… сейчас же… Заберу обоих ребят и… Нет, лучше я на тебя напишу в обком. Да, да… Сказала, напишу — и напишу. Напишу, напишу!.. — яростно выкрикивала она.
— Вот на столе бумага и ручка, садись и пиши. Может, с их помощью скорее решусь на то, на что сам решиться не в силах.
Идмас потянулась за ручкой, но, испачкав палец в чернилах, разлитых Ильдаром, еще больше, вскипела:
— Вот как!.. Удирать собираешься, оставить меня одну с двумя детьми? То-то и подбиваешь: пиши, пиши!.. Ну нет, торопишься больно. Пусть отсохнет моя рука, если я напишу хоть слово. Я покажу этой профессорской дочке… и Гульчире… как завлекать женатых мужчин. Перед всем заводом осрамлю. Вот увидишь!..
На некрасивом, в глубоких складках, лице Акчурина появилось выражение боли. Сознание, что ее слова задевают мужа за живое, еще больше распаляло Идмас.
Но и на этот раз Аван нашел в себе силы ответить спокойно:
— К золоту грязь не пристает, Идмас, тебе бы следовало помнить об этом.
— Это Гульчира-то — золото? Профессорская дочка — золото? — всплеснула руками Идмас.
— Да! — твердо ответил Акчурин, глядя ей прямо в лицо.
Идмас попятилась. Злоба душила ее.
— Господи, да, никак, он считает меня хуже этих девчонок! О, какой же яд выпить мне?
Но в голосе ее не было прежней уверенности в своем неотразимом могуществе. Акчурин почувствовал это.
— Никакой яд не требуется. Он бесполезен. Губит тебя слепая ревность. С чего эти девушки будут смотреть на меня, когда у них все будущее впереди, когда вокруг сколько угодно молодых людей…
В воображении Идмас возникла фигура Азата Назирова. Вот кого она ревновала. Из-за того и на мужа накинулась, и тех двух девушек растерзать была готова. Идмас вдруг страшно стало, что муж догадается об ее истинных мыслях.
«У них все будущее впереди…» А у Идмас? Почему она должна довольствоваться этим тюфяком? Неужели для нее будущее закрыто?.. Ах, какая она несчастная. Неужели и вправду погасла уже ее звезда?.. Нет… Идмас еще будет бороться. Она ведь красивее и опытнее этих девушек. А муж? Ну, его в любой момент можно попросту столкнуть с дороги…
— Кого же ты возил на своей трещотке? — спросила она.
Акчурин сказал. Идмас, поняв, что очутилась, по меньшей мере, в смешном положении, долго стояла молча. Затем, присмирев, протянула со слезами досады:
— Раз есть красивая сестра, — отвез… конечно.
— Неправда. Ты прекрасно знаешь, как я уважаю Иштугана.
— Знаю, уважаю!.. — передразнила мужа Идмас. — Разве пристало тебе, инженеру, заискивать перед каким-то рабочим. На заводе все смеются над тобой. Ты работаешь, а слава, премии — Иштугану с его сумасшедшим отцом. Они новаторы, они изобретатели…
— А тебе ничего не перепадает… Так?
Злая ирония, прозвучавшая в голосе мужа, впервые вызвала у Идмас неподдельные слезы.
— Всю жизнь мне отравил… Ни одного светлого дня. Ни разу ни в театр, ни в кино не сходили. Если и захочу сходить, не во что одеться… Ни одного платья последнего фасона, ни модной шляпки. Я в девушках и то одевалась так, что люди заглядывались. А теперь… Зачем же я замуж выходила? У иных инженеров жены на «победах» разъезжают, а я — верхом на двухколесном ишаке, как клоун в цирке.