Сказавши это, он поднял десницу, совершенно чистую и, сверх того, более походящую на грациальную девичью кисть, нежели на кисть взрослого мужчины. Мерная, благожелательная, а главное, разумная речь воздействовала на меня воистину успокоительно и — взволнованный, но уже не подверженный панике — я смело ступил вперед — принял протянутую мне длань.
— Мое имя Себа́стиан, — сказал сей человек, проникновенно на меня глядя; и я восхитился прозрачной глубинности его карих глаз.
— Деон, — представился я, стараясь с достоинством удерживать свой пристыженный взор.
— Да, я знаю… Деон… — произнес Себастиан; мирная улыбка окрасила его бледно-розовые губы, окруженные густой лицевой растительностью, что сплошь скрывала нос и уши. — Доктор Альтиат не единожды рассказывал мне о вас.
— Вы были хорошо с ним знакомы? — поинтересовался я (скорее, дабы выказать, что овладел собою, нежели оттого, что в тот миг меня это занимало).
— Присаживайтесь пожалуйста, — своим ровным тоном, в котором взаимно сочетались и величие и кротость, сказал Себастиан, указывая на обитый зеленым бархатом стул, подле располагавшийся.
Сев, я посмотрел на старца, в изножье кровати стоящего: он весь просиял, будучи утешен положительным развенчанием напряженной ситуации; мы синхронного обменялись дружественными кивками (и только теперь я различил, сколь он благообразен и сколько теплоты в его светлых очах).
— Да, — отвечал меж тем на мой вопрос Себастиан, — мы хорошо знали друг друга, — ведь доктор Альтиат издавна был моим врачом и опекуном, но прежде всего — моим другом. Он был благородным, сильным человеком, исполненным подлинной гуманности. Я каждодневно вспоминаю о нем с непременной радостью; горестно, когда лишаешься друга, но отрадно, когда сознаешь, что у тебя был друг, — да почему же был? и был и есть, ежели помнишь о нем, ежели чувствуешь его неизбывное соприсутствие в своей душе… — приветно мне улыбнувшись, Себастиан смолк на момент. — Доктор Альтиат, как вам, верно, известно, скончался скоропостижно, но заблаговременно предуказал, что в случае необходимости мы с Эва́нгелом можем обратиться за помощью к вам, Деон; он сказал, что вы замечательный врач и замечательный человек, что вам всецело можно довериться.
При сих словах, лестно напомнивших мне о моем долге, я спохватился и, встав со стула, склонился над Себастианом:
— У вас перевязано плечо…
(Мистический этюд тотчас прояснился в моем сознании.) Я задал утвердительный вопрос:
— Огнестрельное ранение?
— Да, Деон, — спокойно отвечал Себастиан, — в меня выстрелили из охотничьего ружья. Пуля прошла навылет. Но я потерял много крови.
— Позвольте осмотреть, — сказал я и, не мешкая, раскрыл свой саквояж. — Сперва мне нужно вымыть руки.
Старец, кивнув, немедля вышел из комнаты.
— Ваш слуга немой? — спросил я, выкладывая инструменты на прикроватную тумбу.
— Эвангел не способен изъясняться вербально, это так, но он не слуга мне, — заметил Себастиан. — Эвангел мой друг; справедливо сказать — отец; равно как и Лаэ́сий — мой покойный наставник. Покуда Лаэсий воспитывал меня и обучал наукам, Эвангел заботился обо мне (вернее, о нас троих); я никогда ничего ему не приказывал, он всегда был волен заниматься тем, чем пожелает, или вовсе уйти, но Эвангел любит меня истинно родительской любовью и почитает свое счастье в том, чтобы находиться рядом, оказывая мне поддержку, — принимает сие как долг — не как повинность. Некогда Эвангелу пришлось глубоко познать жестокость и безразличие социума, пережить гнетущее одиночество и безутешную тоску, — посему он нимало не сожалеет о том, что проводит жизнь свою здесь — вдали от людей, их утех и их забот, их мира и их войны.
— Как вы себя чувствуете? — засим осведомился я (испытывая, что еще не до конца отошел от постигшего меня потрясения и не вполне свыкся с внешностью Себастиана; но ныне он, гривой непостижимости облеченный, внушал моему духу не тревогу, а некий поистине благоговейный интерес).