— Да нет, совсем не сплю, просто лежу с закрытыми глазами, — слукавил Семён Максимович. Он уже разглядел Полину Сидоровну и рослого мужчину с перевязанной головой, стоящего чуть поодаль. И хотя он сразу же догадался, зачем к нему пришла санитарка и кого она привела, но виду не подал.
— Вы же спрашивали про Волкова? Так вот он стоит, — санитарка показала рукой себе за плечо. — И я ему говорила, что вам хочется с ним повидаться, и медсестра говорила, а он даже и не подумал пошевелиться. А сейчас вышел в прихожку и сидит, дымит табаком. Там я его и поймала. Ну, иди поближе, — санитарка повернулась к Волкову. — Иди, иди. Ты чего такой пуганый? Никто тебя не укусит.
Тот подошёл, молча остановился около изголовья кровати. Семён Максимович с интересом вгляделся в него, надеясь признать знакомого, но человек, по всему, был совершенно чужой, скорее всего, из самых новеньких. Да и бинты скрывали лицо.
— Садитесь, пожалуйста, — Семён Максимович указал на стул, на котором ещё совсем недавно сидел Гудилин.
Волков сел, обдав Нартахова тяжёлым табачным запахом.
— Ну, давайте знакомиться, — Семён Максимович протянул руку. — Меня зовут Нартахов Семён Максимович. Председатель приискома.
— Волков, Федот Тимофеевич. Плотник. — Мужчина с затаённой усмешкой посмотрел на Нартахова. — Здравствуйте, товарищ Нартахов.
— А мы разве не здоровались? — удивлённо и виновато вскинулся Нартахов. — Здравствуйте. И извините.
— Ничего, бывает.
«Бывает, чего уж там, бывает, — пристыженно подумал Нартахов. — Бывает, когда иной начальник не спешит первым поздороваться с простым рабочим. Вот и я туда же… Вместо того чтобы поздороваться, вылез со своей должностью — «председатель приискома». Семёна Максимовича всегда раздражали люди, кичащиеся служебным положением, и вот поди ж ты, и сам, вольно или невольно, принял такой грех на душу.
— Федот Тимофеевич, говорят, вы меня от смерти спасли…
— Какое там — от смерти… Любят у нас из мухи слона делать.
— Ну, а как всё-таки было? Ведь дыму без огня не бывает, — Семён Максимович засмеялся. — Нам с вами, побывавшим на пожаре, самый раз вспомнить такую пословицу.
— Как было? — Волков развёл большими руками. — Сверху бревно стало падать. Ну, я вас и оттолкнул. И всех-то делов.
— Может быть, Федот Тимофеевич. Но люди говорят, что вы меня спасли. Если б не оттолкнули — прибило бы меня.
— Всё равно пустяк.
— Пустяк не пустяк, но не поспей вы вовремя, и не разговаривать бы мне теперь с вами. Пустяк, говорите, а ведь и сами в этот момент пострадали.
— И это пустяк, — усмехнулся Волков.
— И тем не менее большое вам душевное спасибо.
Волков молча кивнул головой.
«Скромный, — подумал о нём Нартахов. — Другой бы на его месте выставил себя героем, рассказывал о своём геройстве встречному-поперечному, а Волков лишь отмахивается».
— А сами-то как, Федот Тимофеевич, чувствуете?
— Да как? Ничего вроде. Прошусь на выписку.
— А может, не стоит торопиться? Пусть уж врачи решают, когда нам выписываться.
— А чего зря отлеживаться? Работать надо.
И эти слова понравились Нартахову. Человек рабочей закалки. Сколько же ему лет? — стал приглядываться Нартахов. Пожалуй, не меньше шестидесяти. Из-под бинтов виден буро-красный, обожжённый на ветрах и морозах лоб, прорезанный глубокими морщинами. Тяжёлые мясистые веки наплывают на уставшие, без блеска, глаза. Густые и жёсткие волосы, вислые усы крепко прихвачены изморозью седины.
— Семья-то здесь, Федот Тимофеевич, или на материке?
— Нет у меня семьи. Ни здесь, ни на материке.
— А что так?
— Война…
— А-а, — протянул Нартахов и замолчал, виновато подумав, что он своими расспросами расстроил человека, напомнив ему о его беде, о его одиночестве.
Замолчал и Волков.
Семён Максимович лежал, рассматривал белёный потолок, и ему казалось, что скажи он сейчас любое слово, и оно будет не к месту, невпопад.
Молчание затягивалось. «Не получилось разговора, — маялся Семён Максимович. — Сидим молча, будто, ещё не успев познакомиться, уже поссорились».
— Вот такие дела, — неопределённо протянул Нартахов. — Ещё раз большое вам спасибо, Федот Тимофеевич. Мне пока не разрешают вставать, так вы приходите. Я буду всегда рад вас видеть.
Волков встал и молча кивнул.
Нартахов посмотрел вслед сутуловатой фигуре плотника и тяжело вздохнул. Не так, он думал, произойдёт встреча двух товарищей по несчастью. Не так. «Может, я сам виноват в такой отчуждённости? — задал себе вопрос Нартахов. — Всё может быть. Не успел успокоиться, обрести душевное равновесие после тяжёлого разговора с Гудилиным, поздоровался казённо, и Волков это тотчас уловил, не пошёл на душевное сближение».
— А я вам чаю принесла, — услышал Нартахов и, скосив глаза, снова увидел Полину Сидоровну с большим в ярких цветах фарфоровым чайником. Нартахов обрадовался возможности отвлечься от неприятных мыслей.
— Балуете вы меня, Полина Сидоровна.
— Эко, балую, — как-то уже совершенно по-свойски проворчала санитарка. — Больному принесла свеженького чаю — уже балую. Наши повара разве умеют хорошо чай заваривать? А я сама приготовила. Попейте, погрейте душу.
— А что? — ответил Семён Максимович, веселея. — С удовольствием выпью.
В воздухе коридора, пропитанном навечно всеми больничными запахами, разлился густой и терпкий аромат чая. Семён Максимович взял в руки исходящий горячим парком стакан, отхлебнул обжигающий глоток и почувствовал, как по телу разлилось радостное тепло.