Но это была не вечность.
Внезапно и резко закружилась голова, а тело стало легким, словно облако. «Правда умираю», – понял он. Накатил дикий, животный страх, и с ним – такое же дикое желание жить. Он рванулся, не почувствовал тела, рванулся еще сильней, открыл рот, чтобы закричать, – но крик не вышел, потому что не было больше ни легких, ни рта, ни гортани. Да и самого Джона Репейника больше не было. Оставался только некто, наблюдавший перед внутренним взором девушку с желтыми, как морской янтарь, глазами. И этот некто начал падать сквозь бескрайнюю темноту.
Как ни странно, Джил никуда не пропадала, словно падала вместе с ним. Она была очень сердита. Она кричала на того, кто раньше был Джоном, звала и чего-то требовала. Тот, кто раньше был Джоном, хотел сказать ей: уйди, не мешай, что тебе мертвецы, у нас здесь все по-своему… но говорить было некому. Тогда тот, кто раньше был Джоном, разозлился на Джил. Злость придала сил, он копил злость и силы, чтобы прогнать надоевшую девчонку. Накопив достаточно, со всей мочи грозно заорал, но она не отстала, и тогда он принялся толкать ее, а Джил стала бить его по лицу – по лицу Джона. Джон хотел отвернуться, защитить глаза и щеки, но это никак не удавалось, и тут бескрайняя темнота вдруг рассеялась.
Репейник ощутил, что лежит. Кто-то действительно отвешивал ему оплеухи. Пахло чем-то знакомым, почти родным, но запах вызывал смутную тоску. Щеки горели от шлепков, голова моталась. «Ум-м!» – сказал Джон. Тьма отступила окончательно.
Первое, что он увидел, была занесенная для удара рука. Он машинально дернулся, силясь перехватить эту руку, но ничего не вышло: все было как чужое, суставы будто заржавели, а мускулы стали безвольным тряпьем. Он стерпел еще несколько ударов и рассмотрел в вышине потолок – плохо выбеленный, с давно знакомой трещиной, – а на фоне потолка увидел лицо.
– Х-хватит, – выдохнул он хрипло.
– Наконец-то, – сказала Джил. – Очухался.
Она опустила руку и села рядом. Оказывается, они были у Репейника дома, в гостиной.
Джон собрался с силами и принял условно сидячее положение. Его мутило; сердце, казалось, пульсировало в самом горле, а все тело болело так, будто Джона пропустили через мясорубку. Но он был жив. Совершенно определенно жив: мертвому так плохо быть не могло. Он задышал медленно, животом вбирая воздух. Через минуту стало легче.
Джил глядела на него, широко раскрыв глаза. Как всегда, на свету они были неотличимы от обычных человеческих.
– Нормально все? – спросила она. Джон повел рукой, показывая, что, мол, да, нормально. Джил покачала головой.
– Ты зеленый, – сообщила она. – Как лягушка. На, попей.
Она взяла со столика высокий стакан, полный мутной жидкости. На дне стакана болтался магический оберег. Джон, давясь, выпил (вкус был жуткий, что-то среднее между прокисшим пивом и прокисшим же молоком), выплюнул оберег и рухнул на подушку. Джил набросила ему на ноги плед.
Она была в домашнем: оставила пару старых платьев, когда съезжала, а Джон не стал выбрасывать. Одно из тех платьев было сейчас на ней. Сам Репейник был раздет до белья.
– Лучше? – спросила Джил.
– Намного, – выдавил Джон.
Джил сдула со лба выбившуюся прядь волос.
– Давай, рассказывай, что случилось.
Джон поморщился.
– Гулял, – сообщил он. – Смотрю: пьяный стоит. Проведи, говорит, до дому. А то я, говорит, пьяный. – Он приглашающе хмыкнул, но Джил не улыбнулась в ответ. – Ну, я подошел. А у него – жезл. И все.
Если собираешься врать, учили Джона, никогда не ври от начала до конца. Начни с большой лжи, а потом говори мелкую правду.
Джил нахмурилась.
– Дело твое, – сказала она. – Только гуляй осторожней. Догуляешься. Ага?
– Ага, – согласился Репейник. Он потянул носом: пахло тиной и кувшинками. Кожа русалки изменилась после превращения, под водой Джил не дышала легкими, а впитывала кислород всей поверхностью тела. Но это было не так важно, важным было то, что от Джил всегда шел запах реки и речных цветов. Если это помогало кожному дыханию – что ж, так тому и быть.
– Сама-то как там оказалась? – спросил Джон.
Джил пожала плечами.
– Домой ехала. Кэб взяла. Проезжала мимо, вижу: из переулка вспышка. Ничего себе, думаю. Чары боевые. Вылезла поглядеть. А там ты.
Репейник кивнул.
– Это мне повезло, – задумчиво сказал он.
– Оберег надень, – посоветовала Джил. – Быстрей пройдет все.
Джон повертел в пальцах серебряный медальон – замысловатое сплетение человеческих фигурок, не то совокупляющихся, не то танцующих.