Олмонд шагал беспечно, по сторонам не глядел. Видать, был уверен, что незадачливый сыскарь лежит в морге и прозектор угрюмо потрошит безымянное тело «со следами повреждений магического характера».
Джон был зол. В основу своих отношений с миром он всегда ставил равноценный обмен. Помогли тебе – помоги сам. Оплатили работу – выполняй. Но никогда не лезь к людям. Не рвись на помощь по первому зову. Обмен может не состояться, и ты окажешься в дураках. Простые правила, легко запомнить, еще легче выполнять. И вот, пожалуйста: стоило пьяненькому гуляке попросить – ты спешишь ему на подмогу и получаешь заряд из жезла. Ведь не корысти ради в провожатые к нему подался, нет; это уже потом додумал, что по дороге вызнаешь легкую пьяную правду, а самый первый порыв был – именно помочь бедолаге. И поделом тебе, Джон Репейник, сыщик без Гильдии. Радуйся, что жив остался, и впредь будь умнее.
Олмонд на сей раз не стал сворачивать в злополучный переулок, а шел по Джанг-роуд трезво и целеустремленно. Достиг перекрестка, пропустил рессорную коляску, отступил назад, на тротуар, чтобы уберечься от пара из цилиндров разукрашенного мобиля, с шипением и лязгом свернувшего на соседнюю улицу. Заглянул в табачную лавку; вышел оттуда со свертком под мышкой. Немного постоял – раскурил сигару. Придирчиво оглядел рдеющий в полутьме сигарный кончик, остался доволен и пошел дальше, пуская дым, как давешний мобиль. Толкнул дверь прачечной, откликнувшуюся нежным «динь-дилинь» колокольчика; пара минут, снова «динь-дилинь», и вот Хенви Олмонд, ганнварский доктор медицины и владелец запрещенного магического оружия, идет по улице с тугим узлом белья.
«Уже близко», – сообразил Репейник и оказался прав: доктор исчез в подъезде новенького доходного дома с мордастыми химерами на крыше. Джон сорвался с места, за секунды набрал спринтерскую скорость, проскользнул в подъезд и успел вставить носок ботинка в щель лениво закрывающейся двери.
Тихо-тихо он вошел и осторожно заглянул в лестничный колодец. Видимый снизу Олмонд поднимался по ступеням третьего этажа. На четвертом он зашаркал, завозился с ключами и, наконец, хлопнул дверью.
Джон поднялся на четвертый этаж. Доктор медицины обитал в квартире номер семь, окна квартиры, судя по всему, смотрели во двор – здесь Джону повезло.
Он спустился на улицу, закурил и осмотрелся. Вновь повезло: напротив стоял кэб. Кучер, сидевший на высоких козлах, за обе щеки уплетал пирог с мясом, периодически отхлебывая из бутылки, которую после каждого глотка заботливо прятал на груди. Перед ним, прямо на крыше коляски, была разложена газета с нетронутой частью трапезы. Понурая серая кобыла дремала, подогнув заднюю ногу.
Джон приблизился.
– Покой, – сказал он.
– И вам покой, – жуя, невнятно отозвался кэбмен. – Едем?
– Не-а, – покачал головой Джон. – Стоять будем.
– Чего-чего?
– Надо здесь приглядеть кое за кем, – объяснил Джон. – А ждать негде. Сколько возьмешь за простой экипажа?
Кэбмен оглядел пирог, прицелился и откусил новый кусок.
– Из полиции, что ли? – спросил он с набитым ртом.
– Сыщик.
Кэбмен подумал.
– А, ладно, – сказал он. – Двадцать форинов.
– За двадцать я пойду кого другого поищу.
– Эй! – сказал кучер. – Пятнадцать.
– Приятного аппетита, – сказал Джон и повернулся спиной.
– Десять, – сказал кэбмен.
– Пять, – сказал Джон через плечо.
– А сколько ждать-то?
– Как получится.
Кэбмен засопел.
– Уговорил, – сказал он. – Полезай.
Джон сел в коляску.
– Только подальше отгони, – велел он. – До угла, чтоб не светиться прямо тут.
– Заметано, – сказал кэбмен и шлепнул кобылу вожжами. Та очнулась, медленно протащила коляску до следующего перекрестка и, послушная оклику кучера, встала.
Джон устроился поудобней. Внутри кэба пахло старой кожей, пылью и дегтем. Занавески были серыми, как солдатские портянки. Репейник задернул окошко, не забыв оставить щелочку для наблюдения. Подъезд дома с химерами был виден как на ладони, фонари лили на мостовую желтый едкий свет, лошадь дремотно фыркала себе под нос. Сверху порой слышался звук откупориваемой бутылки и смачное бульканье. Время от времени хлопала в наблюдаемом подъезде дверь, и Джон щурился, разглядывая того, кто выходил на улицу, но каждый раз это был не Олмонд.
Темнота сгущалась, прохожих становилось все меньше, дверь хлопала реже. Прошло время, и Джон словно закоченел на потертом кожаном сиденье, уставившись в окно и шевеля губами.