Он вспоминал. Бывают воспоминания, похожие на больной зуб. Если такой зуб не трогать, он тихо ждет, зияя дуплом, и напрочь про него забываешь, но стоит неловко двинуть челюстью, как в десну втыкается незримая игла, и тогда уж от боли так просто не избавиться. Вот и с прошлым то же самое. Теперь, ночью, в душном экипаже, от памяти не было покоя. Джон вспоминал; временами морщился и вяло мотал головой, но все равно вспоминал дальше.
«Вы все дураки. Зажравшиеся дураки».
«А я-то думал, ты меня умным считала».
«Все несчастненькие. Все бедненькие. Зачем?»
«Мы не несчастные».
«Еще как. А ведь вас в воду не бросали. Не связывали, не бросали. Знаешь, каково, когда водой дышишь?»
«Джил…»
«Потом-то привыкла. А поначалу надо ее вдохнуть. В грудь набрать. Больно – аж в глазах темно. А уж страшно как, вообще не сказать».
«Джил, послушай…»
«Я долго так жила. Водой дышала, воду пила, водой гадила. А он держал. В голове мутно. Все мысли не свои. Его мысли. Как привыкать начала, так он на берег погнал».
«Я знаю».
«Ничего ты не знаешь. Рыбу целиком жрала, с плавниками. Как зубы появились, легче стало. И тут он велел с берега людей таскать».
«Слушай, успокойся. Да, тебе туго пришлось. А почему ты думаешь, что никому из людей хреново не было? На войне…»
«На войне – что? На войне кто-нибудь глотки рвал врагу?»
«Может, и рвал».
«Сам, зубами? Чтоб кровь в горло хлестала? Он дергается, а ты все равно его рви. Потому что иначе Хозяин саму тебя сожрет. Если пустая вернешься. Блевала от крови-то. Попробуй, попей. А все равно грызла. Потом – тащишь на себе. Ныряешь. И опять воды полная грудь. И знаешь: скоро все по новой».
«Ладно. Иди сюда».
«Не надо. Не сейчас. Ты мне скажи: у вас – ни у кого – такого не было. Почему вы несчастные, а? В тепле живете. Воздухом дышите. Жрете от пуза. И все вам надо чего-то».
«Нам надо больше, чем жрать от пуза и в теплом сортире жопу просиживать. Некоторым, знаешь, больше надо».
«Так придумайте уже что-нибудь. Микстуру какую, чары. Чтобы счастье. Всем».
«Было уже, при богах все счастливые ходили. Пробовали, знаем».
«Нет. При богах – час в неделю счастье только. Больше они не давали. Надо было узнать, как они делали. Чтоб самим. Почему вы у них не узнали?»
«Ха! Почему не узнали. Потому что жить хотелось, понимаешь, вот и не узнавал никто. Хальдер с просителями не церемонилась, в последние годы ей вообще покушения мерещились повсюду. Чуть что – жарила смерчем. Как ты вообще себе это представляешь? „Покой тебе, о Прекрасная, сделай милость, открой-ка тайну, как ты даришь людям блаженство, ах, прошу прощения, я уже обуглился, а так много еще не сказано…“»
«После войны последний бог остался, раненый – кто? Лакурата?»
«Не Лакурата. Она в битве при Гастанге погибла, в финальном сражении. Сейчас, дай вспомнить… Да! Амотуликад был последний, он и ее заборол, и еще пятерых богов. Но протянул недолго, умер от ран».
«Вот надо было брать его, полудохлого! И пытать! Пусть бы за всех ответил. Как они людей счастливыми делали».
«Эка невидаль. На час кого угодно можно счастливым сделать. Хоть на десять часов. Спиртного напейся или опия покури. Вот, к примеру, нинчунцы в Желтом квартале. У них каждую ночь такое счастье».
«Дерьмо это, а не счастье. Сам знаешь. Курильщики живут по сорок лет, не больше. И мозги набекрень. А от пойла вообще кони сдохнуть могут».
«Ладно тебе. Чего взъелась-то?»
«Потому что ненавижу, когда живут хорошо, а выкобениваются».
«Ты про Кайзенов? Не стоило тебе к ним ездить, предлагал же – сам поеду. Вечно у тебя нелады, когда богачей допрашивать надо».
«Кайзены, шмайзены. Таких Кайзенов – целый мир. Вы все на свой лад Кайзены. Все одинаковые. С жиру беситесь».
«Джил, премудрая ты наша. Сама-то – счастливая, а?»
«С вами жить – от вас набираться. Вот и набралась. Тоже уже… Незнамо чего хочу…»
«Чего там – незнамо. Иди сюда».
«Не сейчас, сказала же».
«Слушай, давай начистоту. Я – точно знаю, что мне надо для счастья. Мне надо личный остров, чтобы на нем жить, и чтобы кругом ни души. Все, буду счастлив до конца дней. А что там остальным нужно, мне плевать. У меня со всем миром – перемирие… Каламбур получился, хм».
«А я?»
«Что ты?»
«Я тебе не нужна?»
«Иди сюда».
«Перемирие у него…»
«Как это расстегивается? Крючков каких-то напридумывали».
«Дай я сама…»
Джон не заметил, как задремал, только вдруг ухнул куда-то всем телом, порывисто вздрогнул и разлепил глаза.
Была глубокая ночь. Он встряхнулся, собрал взгляд на подъезде напротив и увидел, что от подъезда скорым шагом по улице спускается закутанный в плащ очкастый усатый человек. «Чуть не пропустил, раззява!» – обругал себя Джон и энергично растер лицо ладонями. Подождав, пока Олмонд завернет за угол, открыл шаткую дверь кэба и вылез на улицу. Было холодно, где-то невдалеке орали коты. Джон сунул деньги сонному кучеру, перебежал улицу и, с минуту поколдовав над дверью, стал подниматься по лестнице дома с химерами.