На полу туалета, обняв закостеневшим телом жестяной унитаз, скорчилась мертвая девушка. Худая, маленькая, почти ребенок. Краска на двери была изнутри вся ободрана, словно ее долго царапали ногтями. Покойница скалилась в потолок, твердое плечо упиралось в пустоту, храня напряженность последнего усилия. Волосы грязной мочалкой прилипли к спине. Все кругом – стены, пол, дверь, унитаз, даже аптечный шкафчик на стене – было перепачкано темным.
Джон подошел, нагнулся, посветил спичкой. Так и есть, кровь. Больше всего натекло под боком девушки, но что там была за рана, Джон разглядеть не успел: спичка догорела. Воздух в уборной был густым от трупного запаха, подкатывала тошнота. Джон зашелся кашлем, отпрянул и закрыл дверь, как раньше, на крючок. Больше здесь делать было нечего.
Репейник выглянул в дверной глазок на лестницу, убедился, что путь свободен, и вышел из квартиры. С облегчением вздохнув – даже спертый, отдающий помоями лестничный воздух был слаще мертвечинной вони, – он сбежал на первый этаж и вышел в ночь.
«Круто, – думал Джон. – Круто, ох круто. Во что же это я влип…» На улице не было ни души. Фонари заливали брусчатку желтым светом. Кэб не уехал, стоял там, где его оставил сыщик, чуть наискосок от дома. «Толковый парень, – подумал Джон, – догадался подождать».
Однако, подойдя, он обнаружил, что кучер просто-напросто спит, завернувшись в толстый, пропитанный каучуком плащ. Сперва кэбмен никак не хотел просыпаться, как Джон его ни тряс: ронял голову, блестел из-под век белками закатившихся глаз, шумно выдыхал спиртовым духом. Волшебное действие оказали, как всегда, деньги. Едва Джон позвенел в пригоршне форинами, кучер встрепенулся и, дернув щекой, осведомился: «К-худа едем?» Репейник сказал адрес, залез в коляску. Кэбмен хлестнул вожжами кобылу; та, не просыпаясь, мелко потрусила вдаль.
Джон раздвинул занавески на окнах, чтобы, если кучер снова заснет, не проехать нужного поворота, и попытался обдумать увиденное. Но увиденное было таким загадочным и мерзким, что обдумыванию не поддавалось. Дешевая съемная квартира, огромный, возможно, драгоценный амулет под подушкой, замученная девушка в уборной – все это никак не вязалось с образом жизни, подобающим доктору Ганнварского университета. Зато как нельзя больше подходило гнусному проходимцу, таскающему под плащом боевой магический жезл. Репейник никак не мог отделаться от запаха – трупная вонь мерещилась в каждом дуновении воздуха, – и еще перед глазами стояло лицо покойницы. «Боги, – думал он. – Какое поганое оказалось дело. Но выхода-то нет, придется работать…»
Кэб тряхнуло. Джон вдруг почувствовал, что дико устал, вымотался за этот отвратительный вечер, словно таскал мешки на фабрике. Он зевнул так, что зазвенело в ушах. «Лягу сейчас, – подумалось тоскливо, – как я сейчас лягу, закроюсь с головой и спать буду. К богам все. А завтра с утра – в Ганнвар». Зевая, Джон вынул из кармана блокнот, поднес к окну и в набегающем свете фонарей рассмотрел собственный рисунок. Несмотря на то что набрасывать его пришлось в темноте, вышло очень похоже: с расчерченной клетками страницы свирепо пучил глаза спрут, обрамленный завитушками щупалец. «Ганнварским профессорам должно понравиться, – заключил Джон. – Покажу историкам или искусствоведам. Может, и скажут что путное. А потом заявлюсь к декану и спрошу, давно ли работает у него в штате некий Х. Олмонд, доктор медицины. Вместе посмеемся… М-да, а вот девчонке той больше смеяться не судьба. Какая все-таки сволочь этот Олмонд».
Он бросил взгляд в окно, понял, что едет не туда, и, высунувшись, стал орать кучеру, чтоб проснулся.
6
Ворота украшал герб – на красном щите четыре зеленых книги, между ними пламенный вихрь и поверх него слова: «Огонь сильнее мрака». Книги, помнил Джон, обозначали первую четверку факультетов, то есть Магические Науки, Философию, Искусства и Юриспруденцию. Вихрь, конечно, посвящался Прекрасной Хальдер, которая двести с чем-то лет назад милостиво повелела основать цитадель знаний рядом со своей резиденцией. Ну а божественный девиз должен был напоминать любому и каждому о том, что огню просвещения суждено разогнать тьму невежества, и вообще – что спорить с богиней себе дороже.
При жизни Хальдер проводила в Ганнварском дворце всю зиму и большую часть весны. Студенты до сих пор шептались о том, что из ее покоев в подвалы университета вел тайный ход и время от времени Прекрасная навещала ученых, чтобы заправлять кровавыми оргиями, а наутро после таких оргий с черного хода вывозили зашитые в мешковину тела. Джон со скепсисом относился к этим историям, поскольку все более-менее серьезные историки сходились в одном: богиню люди интересовали исключительно в качестве энергетического ресурса.