Как бы то ни было, Владычица Островов действительно принимала участие в судьбе университета. Под ее началом ученые строили двигатели, работавшие на магических реагентах, проводили опыты по трансляции чар на большие расстояния, изобретали сотни волшебных устройств, маленьких, полезных в быту. И телепорты, и «глазки», и «эхоловы», и многое-многое другое – все это родилось здесь, в красно кирпичных стенах университета. Когда Хальдер погибла, все волшебные машины, работавшие на чарах, заснули вечным сном: некому стало снабжать магической силой разбросанные по Островам зарядные башни. Остались только артефакты, питавшиеся природным фоном: небольшие приборы вроде телепортов или боевых жезлов…
Репейник осторожно похлопал по карману, вспомнив, что так и не выложил из куртки шарики телепортов, и с усилием толкнул черную решетку университетских ворот.
Как всегда летом, кампус был почти безлюдным. Лишь прохаживались вдали у заросшего ряской пруда двое старшекурсников в мантиях да возился в кустах, подравнивая живую изгородь, садовник. Невысокие – красные, как и все здесь, – домики для студентов перемежались газонами, газоны пересекали оконтуренные битым кирпичом дорожки.
Прямо у входа стоял указатель – ощетинившийся табличками столб неизбежного красного цвета. Репейник провел несколько мучительных минут, разбирая вылинявшие надписи: по-видимому, все, кому надо, и так знали, где что находится, а чужакам это было ни к чему. Наконец, он нашел табличку с надписью: «Главный корпус», засек направление и отправился на поиски. Очень мешало то, что идти нужно было на северо-восток, по диагонали через весь кампус, а дорожки ползли исключительно под прямыми углами, не срезая, и хотелось, наплевав на все, топать прямо по стриженой траве. Но Джон не решался осквернить изумрудный газон. Приходилось менять курс, лавировать, давать крюка, и вскоре Джон полностью потерял ориентиры, заплутав между одинаковыми домиками, выкрашенными в раздражающе одинаковый красный колер. Завидев черневшую между кустами мантию, Репейник со всех ног кинулся к ее владельцу.
– Эй, дружище! – закричал он. – Стой! Да стой, тебе говорят!
Тот шел не оборачиваясь, словно не слыхал. Нагнав человека, Джон забыл об осторожности и схватил его за плечо
хам желторотый все как Рамоны сынок один раз сплоховал всю жизнь теперь плати камень на шее как же все надоело никаких поблажек еще и руки распустил ну подожди будут тебе семинары вылетишь вмиг
но тут же, спохватившись, отдернул руку. В височную косточку стукнула знакомая боль.
Человек обернулся. Джон увидел под квадратной шапкой лысый высокий череп, яростные глаза, и ниже – перекошенный, как от кислятины, рот.
– Что вам угодно! – без вопросительной интонации заорал новый знакомый Репейника.
– Простите, – сказал Джон, пятясь и поднимая ладони. – Я вот… дорогу хотел спросить. К главному корпусу. Думал – студент…
– Я, юноша, профессор Гаульсон! Декан факультета Естественных наук! А вот вас что-то не припомню, и, возможно, оно к лучшему. Если вы до такой степени обленились, что забыли, где находится главный корпус университета…
– Стоп-стоп, – произнес Репейник, совершая примирительные движения руками. – Я, видите ли, не студент. И даже никогда не был. Меня зовут Джонован Ре…
Профессор Гаульсон задрал брови.
– Посторонний? Тогда зачем вы здесь?
Джон потер ноющий висок. Неплохо для начала. Боги мертвые, надо же так все запороть.
– Я сыщик, – признался он. – Расследую, гм, своеобразное дело, в котором потребовалась консультация, ну… компетентного человека. На самом деле, – продолжал он, воодушевляясь, – именно вас мне порекомендовали, и очень хорошо, что…
– Кто? – резко спросил Гаульсон.
– Простите? – растерялся Джон.
– Кто меня рекомендовал?
– В-ваш коллега, – сказал Джон.
– Кто именно?
Времени на раздумья не было.
– Хенви Олмонд, доктор медицины, – выпалил Репейник.
Гаульсон подбоченился.
– Юноша, – насмешливо сказал он, – в университете Ганнвара нет медицинского факультета. Придумайте что-нибудь поумней.
Джон стиснул зубы.
– Ладно, – сказал он. – На самом деле никто вас не рекомендовал. Просто у меня есть один набросок, и надо, чтобы на него взглянул историк. Или хотя бы искусствовед.
Он вынул блокнот и показал профессору нарисованного спрута. Сейчас, на свету, рисунок казался значительно хуже, чем вчера.
– Я лично химик, – буркнул Гаульсон, однако блокнот взял. Приподняв очки, он с минуту щурился на каракули Джона.