«Эликсир, – стукнуло в голове Репейника. – Так вот что Хонна хотел получить в своих лабораториях. Не в бога думал превратиться, старый враль. Просто хотел стать счастливым и зажиться подольше…»
– Вижу, вам не очень-то верится, да? – спросил Иматега разочарованно.
Джон нашел силы улыбнуться.
– Да нет, наоборот. Вы мне очень помогли. Многое становится ясным… похоже.
Доктор погладил лысеющую голову. Поковырял в носу.
– А, да пошло оно все, – вдруг произнес он. – Давайте начистоту. Вы не первый, кому я помогаю. Буквально вот вчера заходил один человек, – доктор хитренько глянул, усы растянулись в ухмылке, – и тоже спрашивал насчет па-лотрашти. Рисунка, правда, не показывал, но… Думается, надо вас познакомить.
«След, – подумал Джон спокойно. – Я взял след. Но не я один. Джил, скорей всего. Или еще кто-нибудь. Проклятый хитрец Фернакль, сколько же он народу отправил на поиски?»
Репейник встал.
– С удовольствием познакомлюсь, – сказал он. – Когда вы можете нас свести?
– Да хоть завтра! – воскликнул Иматега. – Как раз завтра этот человек собирался еще раз меня навестить. Обещал быть к полудню.
Джон сделал шаг к двери.
– Огромное спасибо, – сказал он. – Так я зайду?
– Заходите-заходите! – сказал доктор, поднимаясь и протягивая руку. – До встречи!
– Покой вам, – сказал Джон, вынимая из кармана визитную карточку. Это был ловкий трюк, чтобы избежать рукопожатий: при прощании дарить визитку. У того, кто брал карточку, оказывались заняты и руки, и глаза, так что можно было деликатно отступить на шаг-другой, а потом и вовсе откланяться. Очень тонко. Джон гордился своей выдумкой и, сам не зная почему, называл ее «разрыв трафарета».
Иматега не глядя сунул визитку в карман и с жаром сграбастал ускользавшую ладонь сыщика.
неужели открытие мое открытие всем докажу подлецы не верили поверят сыщики разнюхают сыщики узнают помощь нежданная ей тоже докажу пусть знает кого бросила платья цветные дура проклятая
– Да! – спохватился Иматега. – Совсем забыл. Тут где-то… (он нагнулся, разворошил бумажные залежи). Вот! Нашел. Прошу любить и жаловать, моя монография. Издательство наше, университетское. О, не стоит благодарности! Я старался излагать довольно популярно… Впрочем, умолкаю, умолкаю. До завтра!
Когда Джон оказался дома, был уже вечер. Солнце застряло в узкой щели между фабричными зданиями на дальнем берегу Линни. Закатные лучи высвечивали потеки на немытых окнах, золотили абажур торшера, бросали рельефные тени на скомканное одеяло.
Измученный фикус нежился, впитывая солнечный свет – драгоценную редкость в городе вечного тумана и смога. Репейник сжалился, принес воды в стакане, полил сухой дерн. Вода сначала не хотела впитываться, стояла толстым слоем, потом запузырилась, тоненько заскворчала и, словно открыли кран, ухнула вниз. Из-под горшка потекло. Джон отскочил, ругнулся, пошел на кухню за тряпкой. Вернулся без тряпки, злой. Схватил утреннего «Часового», скомкал и накрыл лужу. Подождав, пока впитается, размазал остатки. Выяснилось, что полы надо мыть. Верней, надо было мыть еще на прошлой неделе. Джон плюнул, вернулся на кухню, выкинул в ведро размокшую газету и поставил на плиту чайник.
В буфете оставались: полкруга колбасы, ущербная краюха серого хлеба и загадочно пахнущий огрызок сыра, завернутый в недельной давности номер «Зеркала». Развернув бумагу, Джон какое-то время задумчиво наблюдал жизнь, зарождавшуюся на сырной поверхности, затем выкинул все в ведро и тщательно вымыл руки.
Колбаса, против ожидания, сохранилась неплохо. Репейник спустился вниз, в лавку, купил десяток яиц, успел вернуться к закипевшему чайнику и, заварив в огромной чашке полпачки чая, приступил к сотворению большой яичницы. Агония колбасы была недолгой: Джон милосердно залил румянившиеся кружочки прозрачным белком, проследил, чтобы не попала скорлупа, и остался горд единственным уцелевшим желточным глазом. Сняв с огня яичницу, Джон поставил сковороду на стол и принялся есть прямо так, зажав вилку в кулаке и помогая хлебом. На исходе третьего яйца он выловил чайные листья из чашки, бухнул шесть кусков сахара, долил кипятком и стал, блаженно обжигаясь, глотать бурый напиток. Доев, широким движением потянулся, достал кисет и закурил, пуская дым в желтый потолок и стряхивая пепел в опустевшую сковороду.