– До кэба на себе тащила, – добавила Джил. – Ну и тяжелый ты… когда без памяти.
Джон рассеянно кивнул, глядя в окно. Они ехали мощеными улицами старинной части Дуббинга. За окном проплывали серые от времени каменные стены, жались друг к другу узкие дома со стрельчатыми окнами. Вдалеке сложно и мелодично били башенные часы. Дождь барабанил по кожаному верху коляски, отчего внутри было очень уютно. От Джил пахло кувшинками.
– А где-нибудь в Твердыне тебя бы из кабака выгнали, – усмехнулся Джон. – В полиции бы сидела и объясняла, отчего без мужа из дома вышла.
Джил пожала плечами.
– Если бы не Хальдер, у нас то же самое было бы. Она же бабам все разрешила. И ходить в одиночку. И штаны носить, и вообще. Хоть что-то хорошее после нее осталось.
– Не знаю, насколько оно хорошо… – протянул Джон задумчиво.
Джил махнула рукой.
– Да ну тебя. Давай лучше все повторим.
Джон поскреб щетину.
– В чужие дома больше не лазаем, – начал он. – Стратегия теперь другая: круглосуточная слежка. Ищем укрытие перед домом, денно и нощно дежурим, глаз с дверей не спускаем. Как только клиент выходит – идем следом.
– Ага.
– Начинаем с Кайдоргофа, потому что ты что-то там нашла…
– Чердак. Дом с чердаком. Напротив. Чердак не заперт.
– …Отлично. Раз такое дело, садимся на чердаке и ждем.
Джил разглядывала носки сапог.
– Только с трудом представляю, – добавил Репейник, – как это мы вдвоем за ним прокрадемся. Двоих легче заметить, чем одного.
– А увидишь, – сказала Джил, выглянула в окно и застучала в стенку кэба. – Тпр-р! Стой! Проехали!
Они вышли под дождь, причем Джон тут же поднял до ушей воротник куртки (на нем по-прежнему была та самая, излюбленная куртка с множеством карманов), а Джил распустила и взъерошила волосы, подставляя дождю голову. Перед ними возвышалось старинное, довоенной постройки, здание – наверное, то был один из первых доходных домов столицы. По углам крышу венчали острые башенки. У входа восседали спесивые каменные львы.
Джил, облепленная мокрыми волосами, налегла на тяжкую дверь, прошла, роняя капли на клетчатый пол, кивнула заспанному консьержу. Легко ступая, она поднялась на третий этаж, а Джон, отряхиваясь и утирая лицо, топал следом. Повозившись с замком, Джил отперла и распахнула дверь, пропуская Джона.
– Входи.
Испытывая странный трепет, Джон шагнул через порог. Пахло в квартире хорошо: чуть-чуть мастикой для полов, слегка – свежим хлебом и, разумеется, слабо, но отчетливо – кувшинками. В прихожей висело зеркало, отражавшее стройную темноволосую девушку и плечистого мрачноватого мужчину, небритого, с отросшей, падающей на глаза челкой. Налево была кухня, направо – светлая комната, и Джон, сбросив ботинки, прошел в эту комнату, подивившись кружевным занавескам, уставленному бутылочками трельяжу и лоскутному коврику на полу.
Кровать у Джил была узкая, не для двоих. Рядом с кроватью притулился комодик, а на комодике лежал, подогнув передние лапы, черный кот с белой манишкой. При виде Джона кот округлил глаза и наклонил голову вбок. Джон протянул руку. Кот вдумчиво понюхал пальцы и вдруг еле слышно замурлыкал; Джон счел, что принят в дом.
Джил прошлепала босыми ногами к комоду, выдвинула ящик и принялась выбрасывать на кровать одежду: брюки, кожаную безрукавку, какую-то фантазийного покроя кофточку. Тут же она стянула мокрое платье и стала облачаться в то, что валялось на кровати, одеваясь быстро, деловито. Кот в это время задрал ногу и занялся гигиеной.
Застегнув последнюю пуговицу, русалка скользнула к трельяжу и, орудуя щеткой, расчесала мокрые волосы. Присев, запустила руку в ящик, что-то там со звоном переставила и вынула небольшой конвертик серой бумаги. Из конвертика на ладонь высыпались засушенные плоские цветы – бледно-фиолетовые с желтым. Придирчиво осмотрев их, Джил выбрала две веточки, одну оставила себе, а другую протянула Джону.
Сыщик взял, пригляделся. Фиолетовые соцветия на поверку оказались листьями: узкие, с зубцами по краям, они выглядели точь-в-точь как бутоны. Настоящие же цветы были желтыми, вытянутыми, похожими на языки пламени.
– Цветок один оторви, – велела русалка, – и в рот положи. Еще сказать надо: «видимо-невидимо».
– Это что? – Джон понюхал веточку, но ничего не учуял.
– День-и-ночь.
– День-и-ночь? Марьянник?
– Ага. На могиле рвала, все как надо. – Джил заметила выражение на лице Джона и поспешила добавить: – Да не сомневайся. Могилка безымянная, собирала после заката. Побегать пришлось, пока нашла. Зато теперь ни одна собака не почует.