– Джил, я, конечно, все понимаю, – начал Репейник, – но деревенская магия…
Девушка нахмурилась.
– Опять за свое, – сказала она. – Плащ-невидимка знаешь, сколько стоит? А сколько за него сроку дают, помнишь? Ты вот амулетик мой снял? Снял, ага, боишься спалиться-то. Ну, так на сколько за плащ посадят?
Джон пожевал губами, вспоминая.
– Маскирующие магические устройства, – нехотя сказал он. – Использование устройств не допущенными к эксплуатации лицами, а также применение таковыми лицами оных устройств в личных, корыстных целях, – он сглотнул, перевел дух и продолжил, – …карается тюремным заключением от семи до двенадцати лет. Согласно решению суда. Плюс конфискация.
– Во! – кивнула Джил. – А тут цветочек. Найдут – скажешь, от моли в карман сунул. Если найдут еще.
Джон почесал затылок и не нашелся, что ответить.
– Попробуй, – напомнила Джил.
Сыщик вздохнул, оторвал от ветки цветок и положил в рот. У лепестков был легкий горьковатый вкус, словно у чаинок.
– Жевать можно? – спросил Джон.
– Нужно. Проглотить надо. И еще «видимо-невидимо» скажи.
– Видимо-невидимо, – повторил он, подозревая, что вид имеет донельзя глупый. Джил, однако, ухмыльнулась и тоже сунула в рот цветок марьянника. Джон покачал головой.
Деревенские жители всегда умели использовать природную магию, хоть и не знали волшебных приборов сложней ладанки. Травы, сорванные и засушенные определенным образом; узлы на конопляных веревках и шнурках сыромятной кожи; расплавленный воск, мед, дождевая вода; гвозди, подковы, битое стекло, песок и дырчатая речная галька. И, конечно, заговоры, наговоры, сотни, тысячи колдовских стихов и напевов.
«В чистом поле ива, на иве птица гнездо вила, – вспомнил Джон материнский голос, – несла яичко морем, в море уронила…» Как дальше, он забыл; помнил только в конце: «Руки мои – крылья, глаза мои – стрелы, век тебе меня любить, век меня не забыть». Мать сама не своя была до народных заклинаний, много путешествовала, выспрашивая новые, платила иногда большие деньги какой-нибудь замшелой карге, чтобы та научила магической песне. Конечно, это было давным-давно, в Твердыне, во времена материного девичества. Ведлет, а вместе с ним и его жрецы смотрели благосклонно на мелкое колдовство, вершившееся в народе. В самом деле: страна огромная, врачей на каждую деревеньку не напасешься. Кто заговорит грыжу? Кто излечит зубы? Кто примет роды, поднимет на ноги скотину, уймет лихорадку, сгонит ячмень на глазу? Деревенские знахари, колдуны и ведьмы – вот на ком держалось при Ведлете благоденствие народа.
Джон поднес к лицу тонкую, до прозрачности высушенную ветку соцветия. Теперь он различил запах – теплый, уютный аромат сена, аромат летнего полдня. Сыщик покрутил цветок в руках, краем глаза уловил движение: кот неслышно спрыгнул с комода, подошел, ступая по гладко застеленной кровати. Потянулся носом к цветку. Джон какое-то время смотрел, как он обнюхивает ветку, слегка потираясь об нее усами. Потом осторожно погладил животное. Кот благосклонно уркнул, зашел боком, выгнул спину. Джон стал гладить блестящую шерсть, чувствуя, как отдается в руке мерный рокот.
«Любит меня зверье. Вот бы с людьми так… Хотя если подумать – оно мне надо, с людьми? Этот вот котяра ничего особенного не ждет, гладят его – он и рад, а если еще сосиску дадут – вообще красота. Люди так не могут. Они всегда хотят чего-то еще, им недостаточно просто быть рядом. А ведь люди совершенно не умеют гладить друг друга, – подумал он с удивлением. – Просто так, из удовольствия – никогда. Обязательно что-нибудь надо при этом думать. Например: вот я, мужчина, глажу свою женщину, она моя, она красивая и моя, надо бы купить ей что-нибудь, чтобы не было стыдно перед соседом. Или: вот я, отец, глажу своего сына, надо бы поменьше гладить, а то распустится, сопляк, и так двоек из школы наприносил, меня, небось, в детстве не гладили, а только подзатыльники давали; дать, что ли, и этому сейчас, чтоб знал… Или: вот я, женщина, глажу своего мужчину, он у меня такой, что ах, и все обзавидуются, повезло так повезло, не то что Милли из прачечной с ее алкашом. Или…»
– Эй, – послышался чей-то голос. – Я тут. Ты где?
Джон вздрогнул. Только сейчас он осознал, что на время абсолютно забыл про Джил. Забыл, несмотря на то, что находился в ее собственной квартире, а сама девушка стояла рядом: руку протяни – коснешься. Он виновато обернулся. Джил сидела все там же, перед трельяжем у окна, и глядела куда-то в сторону. В руках она крутила свою веточку.
– Я здесь, – сказал он. Джил повернула голову на голос.
– Вот так оно и работает, – сказала она. – Пока не заговоришь – про тебя не вспомнят.