– Чего ждем?
– Он, может быть, еще здесь где-то, неподалеку, – объяснил Джон. – Кэб ловит. Или просто… стоит.
Джил усмехнулась.
– Романтик наш доктор, оказывается, – сказала она.
Джон покачал головой и вытащил портсигар.
– Дурак, – возразил он. – Просто дурак.
– А это не одно и то же?
– Нет, – буркнул Джон, закуривая.
9
На чердаке пахло старыми тряпками, гуталином и плесенью. Над головой нависали просмоленные стропила, повсюду громоздился хлам: ветхая мебель, детские коляски, прогнившая от времени конская упряжь, ведра, кирпичи, мешки с окаменевшим цементом, сырые поленья. На стене уныло блестело древнее зеркало с запаршивевшей амальгамой.
Отдельной кучей лежали тростниковые циновки; Джон, чихая от пыли, вытащил несколько и бросил на пол напротив слухового окна. Получилось подобие высокого матраса, сверху постелили принесенную дерюжку, и сыщики расположились на своем импровизированном наблюдательном посту с удобством восточных правителей. С чердака замечательно просматривался подъезд, где жил Кайдоргоф, и, что еще лучше, – окна его квартиры. Сейчас, однако, в окнах стояла мутная темнота: ни лампы, ни свечи, ни уголька от трубки. Если хозяин и был дома, определить это не представлялось возможным.
Сгущались фиолетовые сумерки, вот-вот должны были зажечься фонари, а при фонарях уж точно ничего не разглядишь – засветка. Несмотря на это, Репейник, прижав к переносице бинокль, до рези в глазах вглядывался в темные прямоугольники окон. Он лежал на животе, опираясь на локти, а рядом в той же позе замерла Джил – тихая, молчаливая. Она глядела вниз, на улицу и на дверь подъезда.
Было около семи вечера – торопливое время, когда тротуары полны спешащими со службы клерками, а мостовую нельзя перейти без того, чтобы на тебя не прикрикнул кучер мчащегося кэба или не гуднул клаксоном водитель мобиля. Шум с улицы проникал на чердак слабым, разбавленным: высоко, да и окна заделаны наглухо. Здесь было почти уютно, только холодно. В дальнем углу порой шуршала мышь.
– Видел что-нибудь?
– Не-а.
– Меняемся?
– Держи…
Джил взяла бинокль, щурясь в окуляры, направила на окна. Джон стал изучать улицу. Это было сложней, поскольку Кайдоргофа он не знал в лицо, только видел на гравюре – пенсне, эспаньолка. Пенсне можно было снять, эспаньолку – сбрить, и после этого опознать лжеученого стало бы затруднительно, особенно глядя сверху, с высоты третьего этажа. Но Джон все равно смотрел, провожая взглядом каждого прохожего, всякий раз подбираясь, когда замечал проблеск пенсне или точеный контур бородки. Однако все было не то.
Люди шли, глядя под ноги, прыгая через лужи, сталкиваясь и расходясь, ежась от настойчивого мелкого дождя. Запакованные в костюмы клерки с целлулоидными воротничками и портфелями под мышкой. Служанки в платьях из грубой ткани, скрывавших под длинными подолами разбитые башмаки. Мальчишки-курьеры, забрызганные по уши грязью, несущие в каждой руке по тяжеленной корзине, – сплошь кожа да кости, бледные скуластые лица. Холеные, шелковые торговцы, ступающие рука об руку с тщедушными женами под куполами зонтов. Воры, что петляют между прохожими шаткой, разболтанной походкой, с хищной ловкостью приникая к жертве – на миг, на полвздоха, – тут же шаг становится быстрым, деловитым, и вор, не оглядываясь, спешит прочь…
Время шло, улица пустела, темнота побеждала дневной свет, но войско фонарей, вызванное на подмогу, отгоняло тьму керосиновым пламенем. Ближе к полуночи сыщики развязали мешок Джона и поужинали, заедая колбасу вареными яйцами и запивая горячим чаем из фляги Девара.
Кайдоргоф не появлялся.
Джон от еды согрелся и стал сонным. «Беда, – подумал он через силу, – надо что-то делать. Засну ведь. Поболтать, что ли?»
– Странно, – произнес он, зевая, – вот если все это правда… Если живут среди нас такие ребята – долго живут, тысячу лет, – неужели никто к ним не подбирался? Вон сколько про них написано – и в стихах, и в прозе, и так и этак. По идее, куча народу должна была их искать. Валлитинар – больно уж соблазнительная приманка.
Джил глядела вниз, на улицу.
– Думаю, искали, – проронила она.
– И? – Джон потянулся.
– И находили.
Джон покивал. Ну да, ясное дело. Недаром Олмонд так легко обнаружил за собой слежку. Наловчились небось, поганцы, за столько времени «хвосты» сбрасывать. Очевидно, что любой, кто открывал тайну валлитинара, спешил всеми способами найти па-лотрашти, а найдя, требовал взять себя в долю – угрозами, шантажом, подкупом, боги знают чем еще. С тем же успехом бедолага мог шантажировать ядовитую змею. Скорей всего, незадачливого авантюриста приносили в жертву Великому Моллюску, а тело выбрасывали на улицу, чтобы устрашить возможных сообщников. Или последователей.