– А, м-мать, – сказал он сквозь зубы. – Раздавил. В труху. И высыпалось почти все… А то, что днем съели, уже кончилось?
– Эх ты. – Джил достала свою веточку, оторвала половину, протянула Джону. – Жуй давай. Конечно, кончилось. Пять часов прошло.
Джон, давясь, проглотил марьянник.
– Видимо-невидимо, – сказал он.
– Видимо-невидимо. – Джил сплюнула цветочный черешок. – Все, пойдем.
– Погоди, – Джон придержал ее за рукав, – а заговор? Ну, чтобы друг друга не потерять?
– Точно, чуть не забыла…
Она скороговоркой нашептала про мышь, сову, кота и кошку – и тронулась в путь. Джон, стараясь дышать ровно, двинулся вслед.
Поначалу было странно идти вот так, не скрываясь, посреди улицы за Кайдоргофом, который в любую секунду мог обернуться и увидеть преследователей. Но Джил ступала уверенно, не таясь, и уверенность ее мало-помалу передалась Джону.
Они шли по мокрой от дождя брусчатке, скользкой, отполированной миллионами ног. Мостовая была древней, она помнила времена, когда городом и всей страной правила богиня, когда магия была законной и почти бесплатной, словно вода. Те времена прошли, потом началась война, с неба сыпался огненный град и лился огненный дождь. Люди бежали по мостовой, падали и оставались лежать, а дома вокруг превращались в горы дымящегося шлака. Затем был голод, была нищета. Энландрия, словно искалеченный зверь, силилась подняться на ноги, а камни лежали здесь – так, как их положили при Хальдер, основательнице Дуббинга…
Кайдоргоф шагал с упорством заведенной машины. Однажды он остановился, чтобы раскурить трубку, и Джон был благодарен за эту передышку, поскольку ступни молили о пощаде, а во рту пересохло. Но передышка быстро кончилась. Лжеученый, попыхивая трубкой, вновь пошел своей дорогой – бодро, неустанно, и Джил пошла вслед. Пришлось и Джону. Несколько раз им попадались навстречу припозднившиеся гуляки, и один, выписывая кренделя, едва не налетел на Репейника – тот еле успел увернуться.
Вокруг громоздились доходные дома, украшенные статуями, таинственными и даже страшноватыми ночью. Окна кое-где тлели желтым светом, но в большинстве были темны: горожане экономили дорогой керосин, а с газом в этом районе, видно, снова начались перебои. Муниципальные инженеры никак не могли наладить новую патентованную систему освещения – газовый рожок, несмотря на все технические ухищрения, оставался вещью ненадежной и взрывоопасной. Потому-то никто не спешил выкидывать старые, но безотказные керосиновые лампы, светившие из-под шелковых абажуров уютным желтым светом. Джон вспомнил свой торшер, по инерции в памяти возник диван и все, что с ним могло быть связано. Репейник сплюнул насухую и решил думать о чем-нибудь другом, но рядом шла Джил, и все мысли закономерным образом возвращались к ней.
– Свернул наш клиент, – заметила вдруг русалка.
– К реке, похоже, идет, – предположил Джон. – Айда за ним в переулочек.
И точно, Кайдоргоф оказался в переулке, грязном, пропахшем человеческой мочой и крысиным дерьмом. Над головой угрожающе нависали ветхие балконы, под ногами шуршало и хлюпало. Из раскрытых окон неслись звуки: кто-то храпел, кто-то сонно бурчал, на верхнем этаже шла ругань – дуэт женского визга и мужского пьяного баса.
С облегчением выбравшись из пещерной тьмы, сыщики очутились на берегу Линни. Здесь река была полноводной, широкой, набережная возносилась над черной водой на два человеческих роста, а приземистые одноэтажные дома, стоявшие вдоль берега, смотрели на людей маленькими квадратными окошками, похожими на крепостные бойницы.
То были городские склады. Раньше тут хранилась мука, консервы; висели внутри на крюках скованные волшебным холодом коровьи туши. Когда началась война, материковые войска ударили по складам кислотными бомбами. Черепицу разъело, стропила рухнули, магическая кислота протекла вниз и превратила все, что было внутри, в дымящийся вонючий студень. Миазмы отравили все ближние районы, люди бросали дома, и птицы облетали это место стороной. Кислота просачивалась сквозь землю, стекала в реку – именно тогда веселая прозрачная Линни превратилась в угрюмую сточную канаву.
Даже сейчас, если принюхаться, можно было уловить в воздухе кислый душок, будто от подсохшей рвоты. В муниципалитете ежегодно предлагали сровнять здания с землей и отстроить район заново. Приглашали ученых экспертов, те, напялив прорезиненные костюмы, бродили по развалинам, брали пробы, размахивали в воздухе мудреными приборами и всякий раз возвращались с неутешительным ответом: здания фонят, земля под ними все еще отравлена, и здесь даже мертвецов хоронить не стоит. Мало ли что. Чиновники облегченно вздыхали и переносили рассмотрение еще на год, а склады оставались стоять как стояли – мрачные, с провалившимися крышами и слепыми бойницами окон. Пустые: ни один бродяга в здравом уме не стал бы здесь ночевать.