Па-лотрашти неловко крутанулся, выронил оружие. У него подкосились ноги, он осел на колени, а потом завалился на бок и остался так.
Джил, освободившись, соскочила на пол. «Иматега», – сказал Джон. Они обернулись: доктор висел кровавой тушей, с обрубка руки текло. Лица не было видно, ноги – привязанная и свободная – скрещивались, образуя подобие перевернутой цифры «четыре». Джил подбежала, примерилась мечом к веревке. Джон подхватил доктора под мышки, а русалка стала резать петлю.
…
где вода где вода
…
мама мама здесь песок
…
здесь никого
…
где вода
…
Тихо-тихо – словно шорох, какой бывает, если приложить к уху морскую раковину. Джил наконец справилась с веревкой, Иматега повалился на Джона. Сыщик не устоял, попятился, грохнулся на пол.
…
темно темно
…
мама здесь песок
…
где вода
…
Ноги Джона были придавлены телом доктора; пришлось отталкивать, выбираться.
…
песок
…
темно
…
мама
…
Джил встала на колени рядом с Иматегой. В руках у нее была отрезанная петля, этой петлей русалка перетянула то, что осталось от докторовой руки, а затем потянулась к горлу Иматеги и стала искать пульс. Джон тоже дотронулся до шеи ученого.
…
…
вода
…
…
Репейник выпрямился и стал смотреть, как Джил мнет кожу Иматеги. Через долгую, нескончаемую минуту Джил поднялась с колен и буркнула:
– Все.
Джон присел на корточки, с натугой повернул мертвеца набок. Пол был весь залит кровью. В свете фонаря стало видно, что Олмонд не только отрубил руку доктору: ниже затылка, на шее чернела рана.
– Как это? – тупо спросила Джил. – Один раз же всего ударил.
Джон покачал головой. Как это? Вот так. Рубящее длинноклинковое оружие. Весьма эффективная вещь в умелых руках.
– Дерьмо, – хрипло сказала Джил. Она подошла к валявшемуся без движения Олмонду и, откинувшись корпусом, пнула его в бок. Олмонд никак не отреагировал. Джил отвесила еще несколько пинков, вернулась к Джону и сказала: – Берем его и пошли.
Джон поднял глаза.
– Ты серьезно? Он весь в крови. Первый же патруль…
– Не его! – Джил мотнула подбородком на тело доктора. – Его! – Кивок в сторону.
Джон перевел взгляд.
– Олмонда? Зачем?
– Допросить! – Джил повысила голос. – Прочесть! Привязать, отмудохать! Снова допросить, снова прочесть! Пока не скажет, где лаборатория ихняя! Он скоро шевелиться начнет.
– Прочесть… – Джон встал. Казалось, захрустели все суставы разом. – Прочесть и так можно…
Ступая вразвалку, он подошел к Олмонду и опустился рядом. Вытянул из кармана куртки револьвер (и когда только успел туда сунуть?). Щелкнул замком, вытряхнул стреляные гильзы и, нашарив в другом кармане запасную обойму, перезарядил оружие. Па-лотрашти лежал навзничь, кося глазами в сторону Джона. На боках его явственно виднелись отпечатки сапог Джил. Рядом на полу блестело крошево раздавленных очков. «Надо было сразу так, – с отвращением подумал Репейник. – Догнать, тогда, в переулке, чем-нибудь по башке садануть и прочесть. Впрочем, толку-то…» Джон глубоко вздохнул, спрятал револьвер в кобуру и положил руку на лоб Олмонда.
Боль была ужасающей – словно взорвался в центре черепа пузырь с «приканским огнем».
Джон запрокинулся, пламя фонаря в глазах описало крутую дугу и померкло…
…а затем он внезапно обнаружил, что голова его удобно лежит на чем-то мягком и какие-то легкие нити щекочут переносицу.
Репейник открыл глаза и с трудом сфокусировал взгляд. Над ним было лицо Джил, очень мрачное и чуть одутловатое, какое всегда бывает, если человек смотрит вниз. Русалка отвела за ухо свисавшую щекотную прядь, и Джон осознал, что затылок его устроен у Джил на коленях.
Репейник попробовал сесть, но боль взорвалась опять, и он, сипло застонав, обмяк.
Это было невероятно, это не укладывалось в голове, но факт оставался фактом: лежащий на полу, парализованный, избитый Олмонд был счастлив. Запредельно, нечеловечески счастлив. Ему хотелось одновременно смеяться, петь и танцевать, а еще – сделать что-нибудь хорошее, правильное. Например, заняться любовью с женщиной, или убить человека, или написать стихотворение, или посадить цветы. Примерно в таком порядке. Олмонд был весь одна ликующая эмоция, и отдача от этой эмоции была сильней всего, что Джон испытывал в жизни. Больней всего, что он испытывал. «Вот ты какой, валлитинар, – подумал Репейник. – Ну и дрянь».