Так что кутерьма, в которую мы попали, будет идти своим чередом, и нам ее не остановить. Все, что мы можем, – урвать свою выгоду и куда-нибудь свалить до того, как начнется эта самая новая эра. Наше дело маленькое. Наше дело – выполнить работу, получить деньги и уйти…
Проклятье, почему я все время думаю: „наше“, „мы“, „нам“?..
Ближе к вечеру, когда тень Джона стала длинной и тощей, из лесу вернулась Джил, неся в подоле редингота собранную ежевику. Ягод, впрочем, было немного.
– Не свезло, – объяснила русалка, разглядывая собственную небогатую добычу. – Даже странно. Вроде и река недалеко. Ежевики должно быть – тьма…
Говорила она, однако, голосом спокойным, без досады, и Джон понимал, что ежевики-то было навалом, да только Джил ходила в лес вовсе не за тем. Ей хотелось побыть одной, подумать; а ягоды – так, для отвода глаз. Джон набрал пригоршню ежевики и принялся кидать в рот маленькие пупырчатые плоды. Джил села на треснувший, нагретый солнцем могильный камень и тоже принялась за еду.
– Как там Олмонд? – спросила она немного погодя. – Ничего не говорил?
– Молчит, – ответил Джон.
– А ты спрашивал?
Джон покачал головой. Джил внимательно на него посмотрела. Репейник вытер руки о траву. Джил хмыкнула и принялась отряхивать от приставших травинок редингот.
Репейник сказал:
– Иди сама спроси.
– Да чего уж, – откликнулась русалка и, помолчав, добавила: – Верю.
Джон стиснул зубы. Верит она…
– Слушай, – сказал он, – ну вот как ты себе представляешь? Предположим, пока тебя не было, он мне все сказал. Да я бы в Дуббинг рванул сразу же. А я, видишь, сижу здесь. Тебя жду.
Джил осмотрела редингот – нет ли пятен от ежевики – и расправила складки на коленях.
– Ладно, – сказала она.
– Чего ходила-то долго?
– Так… – отозвалась Джил, разглядывая сапоги, перепачканные глиной и травяным соком. – А если бы ты в Дуббинг сбежал, что бы там делал?
– Ну что… Перво-наперво с Хонной бы связался.
– А-а, – безразлично протянула русалка. Джон вспомнил про «глазок». Интересно, она уже обнаружила, что прибор исчез? Если так, то, верно, думает, что потеряла… Впрочем, плевать.
– Ну что ж, – сказал он, поднимаясь, – обед, что ли, сварганим?
Джил открыла рот, чтобы ответить, и тут из храма донесся стон. Сыщики переглянулись. Стон повторился, хриплый и протяжный, гулкий от эха.
Джон подбежал к окошку, протиснулся через него и в растерянности встал перед Олмондом. Тот мерно раскачивал головой, зажмурившись и оскалив крупные желтые зубы. Руки сжались в кулаки с белыми костяшками, ноги мелко тряслись. На полу растеклось темное сырое пятно.
– Это… из-за валлитинара? – наполовину утвердительно произнесла Джил. Она тоже пролезла в окно и теперь стояла за спиной у Джона. Репейник сморщил нос.
– Похоже.
Он присел рядом с Олмондом. От па-лотрашти воняло мочой и потом.
– Ничего рассказать не хочешь?
Олмонд перестал качать головой, приоткрыл глаза и посмотрел на Джона из-под опухших красных век.
– Хадде, – просипел он, – каере ме. Унна…
– Ну, как знаешь, – пожал плечами Джон. Встав, он обернулся к Джил.
– Пойдем на воздух. Похоже, к вечеру и впрямь… готов будет.
Джил внимательно посмотрела на Олмонда. Джон был уверен, что она примеривается еще раз его ударить, но девушка развернулась и ушла к алтарю, где лежал мешок с припасами.
Взяв еду, сыщики вновь вылезли наружу, развели огонь и поели – под нескончаемый аккомпанемент стонов па-лотрашти. Ели, не чувствуя вкуса, избегая глядеть друг на друга, и за все время трапезы не перекинулись и десятком слов.
После еды опять наведались к пленнику, но тот лишь бормотал что-то на своем языке. Выглядел он ужасно: глаза ввалились, лицо белое, как рыбье брюхо, весь в поту, головой уже не просто раскачивал, а бился о колонну затылком. И еще его колотило, будто на дворе был не жаркий Лунасс, а ночь в середине Самайна. Джон какое-то время разглядывал Олмонда, затем бросил – нарочито грубо:
– Будет что сказать – позовешь.
Но Олмонд ничего не говорил, только стонал, все громче, надсадно подвывая – так воет привыкшая к дому собака, которую привязали на улице.
Джон и Джил снова выбрались под открытое небо. Бродили по старому кладбищу, вспахивая ногами траву, откуда выбрызгивались потревоженные кузнечики. Искали уцелевшие могилы, разбирали выкрошенные надписи, тянувшиеся по надгробным плитам. День умирал медленно: послеполуденное марево сменила предвечерняя тишь, солнце уже не пекло – грело, спускаясь все ниже к реке.