Когда стало смеркаться, у Олмонда начались судороги. Па-лотрашти выгибался дугой, так что веревка резала горло, сучил ногами, хрипел. Затылок он в кровь разбил о колонну и, вероятно, проломил бы себе череп, если бы Джон не догадался примотать его голову к колонне мешком от продуктов. Джил взирала на мучения Олмонда, сидя на алтаре и подложив под себя ладони. «Сдохнет – туда ему и дорога», – казалось, говорил ее вид, но, когда Джон закончил с мешком, у Олмонда изо рта вдруг пошла пена, и Джил отвернулась.
С наступлением темноты стоны Олмонда перешли в визг, оглушительный, вибрирующий, точь-в-точь похожий на свиной. Чтобы не слышать этих звуков, сыщики ушли к реке, но визг все равно доносился до них – ввинчивался в уши, терзал, не давал покоя. Джил стрельнула у Джона самокрутку, чиркнула спичкой, и они закурили, глядя на закат.
– Поспать бы, – сказала Джил, затягиваясь.
– Поспишь тут, – возразил Джон. Он видел, что Джил тоже не по себе, но поделать ничего было нельзя. Сыщики курили – медленно, долго, отмахиваясь от редких комаров. Небо над горизонтом было румяным от заката, чуть выше стелились полосами нежные зеленоватые облака, а еще выше начинался глубокий синий цвет, переходивший на востоке в чернильную тьму. Ветер утих, в камышах, перекрикивая Олмонда, спорили лягушки. Высоко-высоко, светя огнями, прошел вечерний дирижабль на Шерфилд.
Спустя пару часов, когда звезды на небе высыпали сплошным ковром, а луна поднялась над деревьями, вопли Олмонда вдруг прекратились – разом, словно он подавился криком. Джон, обеспокоенный, затоптал окурок – это была, кажется, десятая за вечер самокрутка – и поспешил к церкви. Джил последовала за ним с показным безразличием. У окошка замедлили шаги, остановились. Лезть внутрь не стоило: Олмонд мог каким-то образом отвязаться и ждать их в темноте.
В храме царила непроглядная чернота. Джил присмотрелась.
– Видишь его? – спросил Репейник.
– Вижу.
– И чего он?
– Сидит вроде.
– Живой?
Джил просунула голову в окошко.
– Кажется, дышит.
Джон перевел дух.
– Света нет, – буркнул он. – Спичку бы…
Он вынул коробок, но разглядел в бледном сиянии луны, что спичек осталось всего три.
– Посвети, а? – попросил он Джил.
Та потрясла коробком.
– Мало уже, меньше половины.
– Посвети, не жадничай. У меня кончились почти, а еще курить захочется.
Джил зажгла спичку, протянула руку в темноту. Джон подался вперед, силясь разглядеть Олмонда.
Па-лотрашти сидел, уронив голову на грудь, и тяжело дышал. Мешок, которым привязывал ему голову Джон, развязался и сполз на пол.
– Эй, – позвал Репейник.
Олмонд не ответил.
Сыщики влезли в церковь. Джил разыскала в углу давнишнюю плошку с маслом, зажгла фитиль. С минуту они разглядывали пленника в неровном, мятущемся свете. Потом плечи лжеученого затряслись, послышались тягучие всхлипы.
Через миг Олмонд разрыдался, хлюпая носом и захлебываясь.
– Не могу-у, – провыл он, – н-не мо-гу…
Вдруг он принялся бормотать что-то по-своему, причем икал, хрипел и поминутно всхлипывал. Толку от этого никакого не было, поэтому Джон решился: затаив дыхание, осторожно протянул руку и одним пальцем коснулся лба Олмонда.
Виски сдавило, сердце заколотилось под самым горлом, но в остальном было вполне терпимо. Терпимо, да только по-прежнему бесполезно. Джон, морщась, пытался разобрать хоть одну связную мысль, однако перед ним был сплошной черный шквал. Кромешный ужас, неизбывное горе – будто в мучениях умирает кто-то близкий, без кого нельзя больше жить самому, будто все, что было хорошего, светлого и доброго, закончилось навсегда, и отныне до самой смерти будет только боль, и ничего, кроме боли… И за все это Олмонд был в ответе. Он оказался сам себе и жестоким судьей, и палачом. Вереницей неслись перед мысленным взором Джона искаженные мокрые лица, распластанные изуродованные тела, звучали крики, звенела кровавая сталь. Над этим клубилось что-то темное, огромное, как грозовая туча, но совершенно неясное. Больше образов не было: Джон прижимал ладонь к липкой коже Олмонда, но ничего не мог распознать. Наконец, он отнял руку и выругался.
– Ну? – спросила Джил.
– Эмоции только смог прочесть, – проворчал Джон. – Он… раскаивается.
– Да ладно? – удивилась Джил. – В чем он там раскаивается, интересно?