Джон пожал плечами.
– Убивал. Пытал. Поклонялся здоровенному кальмару. Мало ли что еще делал. Я так понимаю, у него всю жизнь от валлитинара совесть была выключена. Теперь вон… наверстывает.
Олмонд ревел в три ручья. Джил смотрела на него, посверкивая глазами, и кусала губы.
– Еще подождем, – решил Джон.
Не ответив, Джил обхватила себя руками и покачалась с пяток на носки. Яростно почесала макушку. Прошлась взад-вперед, хрустя каменной крошкой, усыпавшей пол. Потом русалка сделала нечто, ошеломившее Репейника: подошла к Олмонду, села рядом, обхватила его голову руками и прижала к груди.
– Ну-ну-ну, – забормотала она, – уже все, все… Ну, будет… Большой мальчик, а расклеился… Тихо, тихо…
Джон, обалдев, наблюдал, как Олмонд рыдает в объятиях Джил, размазывая по ее рединготу сопли и кровь.
– Ты по кому плачешь? – спросила Джил, заглядывая в лицо Олмонду. – По ним, да?
– Да-а, – всхлипнул тот. – По все-ем…
– Ты их убил, да?
– У-у-би-ил, – задергался Олмонд. – А-а-а…
– Теперь жалко?
– Да-а!
– Не знаешь, что делать?
– Да-а-а!!
– Да, – пропела Джил, гладя Олмонда по голове, – Да, да… Скажи, а… если бы можно было все исправить – исправил бы?
Олмонд ничего не ответил, только зашелся безобразным плачем.
– Вот и славно, – продолжала русалка, – вот и молодец. Еще можно исправить. Еще можно, можно…
Олмонд, сопя, глянул на нее. Лицо у него блестело от слез. Джил нагнулась к нему и прошептала:
– Сожгу эти ваши машины. Дотла. И все кончится. Как не было. Не будет больше зелья. Никого не убьют.
Олмонд страдальчески оскалился.
– Тран-ка Тарвем…
– Сдохнет, – убежденно сказала Джил. – Обещаю. И никому ничего. Никогда.
Олмонд глядел на нее, напрягшись всем телом, глядел долго, а Джил, не отводя слабо светящихся глаз, смотрела на Олмонда в ответ. Наконец, па-лотрашти часто закивал и быстро, словно боясь, что передумает и не успеет сказать всего, проговорил:
– Копейная улица, идешь до конца. Потом пустырь, по нему дорожка. Мы ездили, но пройти можно пешком, там пара лидов, недалеко. Дальше сарай стоит, в сарай войдешь, ищи подвал. В подвале – машины. Нынче ночью все там будут. Жертва будет. Можно всех… – Он не закончил и обмяк, уткнувшись лицом в грудь русалки. Та погладила его по слипшимся в колтун волосам и кивнула.
– Молодец.
Олмонд прерывисто задышал, простонал – тяжко, в нос – и невнятно сказал:
– Каере. Каере ме… Унна, каере…
Джил продолжала гладить его по голове. Огонек светильника трепетал, бросая тени на ее лицо. Джон переступил с ноги на ногу.
– Каере, – всхлипнул Олмонд.
– Ладно, – сказала Джил. – Ладно.
Одна ее рука скользнула Олмонду на затылок, другая легла под челюсть. Джил резко повела плечами. Послышался глухой хруст. Па-лотрашти обмяк, только пальцы мелко-мелко задергались – и перестали.
Джил поднялась на ноги.
– Вон, значит, как, – сказала она тихо.
– Чего? – спросил Джон.
Джил покачала головой.
– Они – такие же, как мы. Были раньше. Когда-то. Просто это зелье… Оно их изменило. Понимаешь?
Джон кивнул, глядя на труп Олмонда. Мертвец сидел, привязанный к колонне, свесив голову на плечо. Джил медленно вздохнула, нагнулась и принялась развязывать веревку, стягивавшую тело. Репейник наблюдал, как она возится с узлами – Олмонд, силясь освободиться, туго их затянул, и Джил шипела под нос, ломая ногти. Когда очередной узел поддавался, русалка дергала веревку, выпрастывая ее из-под трупа, и Олмонд подергивался в ответ, словно оживая на миг. Джон – в который раз – отстраненно подумал, как все-таки покойник похож на живого, уснувшего человека, словно от жизни его отделяет какая-то несущественная мелочь, и мертвый вот-вот встанет, будет снова ходить, дышать, говорить…
Джил наконец справилась с веревкой, Олмонд покачнулся и завалился набок. Русалка принялась копаться в замке наручников. Джон не торопил, понимая: ей так надо. Жизнь Олмонда словно разделилась на две донельзя неравные части: в первой, длинной жизни он, опьяненный валлитинаром, убивал и мучил людей, а во второй – сегодня вечером – лицом к лицу встретил все то, что совершил раньше. Нечто вроде этого случилось и с Джил: прежде – русалка, «монстра», чудовище, сейчас – обычная с виду девушка. Она понимала, что чувствовал Олмонд. Потому-то Джил нашла силы пожалеть Олмонда, потому-то и убила, оборвав муки. Потому-то сейчас не могла оставить его тело опутанным веревкой и со скованными руками.
«Ну, – подумал Джон, – а может, на самом деле все вовсе не так сложно. Наручники нам и впрямь могут пригодиться, да и веревка тоже. Олмонда Джил приголубила только для того, чтобы заставить расколоться, играла в „хорошего сыщика“. И убила не из жалости, а наоборот, потому, что с самого начала собиралась, и как раз подвернулся случай. Может, те слова, которые твердил па-лотрашти – „каере ме, каере“, – были не мольбой о смерти, а, скажем, просьбой развязать и отпустить. Впрочем, теперь уже неважно…»