Раздался стальной щелчок, Джил выпрямилась, пряча наручники в карман.
– Совесть выключена, говоришь, – пробормотала она. – Вот и ты такой будешь.
Джон повел подбородком.
– Не понял?
– Да все ты понял, – с внезапным раздражением сказала русалка. – Думаешь чистеньким остаться. Как всегда. Мол, я не у дел, моя хата с краю. Все – сами по себе, я – сам по себе…
– Слушай, Джил, – начал Джон.
– Херня это, – перебила Джил. – Вот увидишь. Лет через пять. Когда все вокруг счастливые будут ходить. Каждый счастливым станет. Проснулся – счастье. Заснул – счастье. Пожрал, посрал – счастье, человека убил – счастье. И лыбятся все. А ты – один, среди них. Счастливцев. Да не выдержишь ты. Сам за валлитинаром придешь, еще добавки попросишь.
Джон почувствовал, как в животе закипает ярость. Все-таки проклятой девчонке удалось его достать.
– Ну и что ты собираешься делать? – спросил он, надеясь, что голос звучит спокойно. – Это прогресс, неужели не ясно? Прогресс не остановить. Может, всю дорогу люди только к этому и шли. Не к машинам, не к магии, а к простому счастью.
– Да не прогресс! – отмахнулась Джил. – Наоборот, зелье нас в могилу сведет. Вон, лотрашти оттого и вымерли, что зелья перепились.
– Чего?
– Помнишь, он сказал, – мол, когда землетрясение было, спаслись только мужики? Это из-за валлитинара. Был бы среди них хоть один нормальный – вспомнил бы о бабах. О детишках. Совесть бы заставила. Со-весть! А эти, – Джил махнула в сторону мертвеца, – только о себе думали. Вот и выжили… одни козлы. Все из-за зелья. Оно им не давало подумать. О том, что сделали. О том, что творят вообще.
Джон понял, что настало время взять инициативу в свои руки. Он с силой провел ладонью по лицу, шагнул к девушке и приобнял ее. Джил не возражала и даже, кажется, прильнула к его груди.
– Так, – сказал он как можно тверже. – Давай бросай свои эмоции и решайся. Сейчас едем в город. Я иду к Хонне, ты, если хочешь, – к своему аптекарю. Встречаемся через два часа на вокзале. И валим из страны. Куда глаза глядят. А? Ну, будь умницей, Джил.
Джил подумала и еле заметно кивнула.
– И пусть Хонна делает с этим гребаным эликсиром все, что ему заблагорассудится, – продолжал Джон, – и пусть все остальное гребаное человечество хоть зальется по уши этой дрянью – я к валлитинару близко не подойду и детей своих не пущу, если появятся… а все остальные пускай сами решают. Каждый сам за себя.
Джил опять кивнула, уже явственней.
– Главное – при Хонне не подавать вида, что мы про эликсир знаем, – добавил Джон. – Едва получим деньги, как можно быстрее валим. Ох, чую: заварушка будет… Ну а если тебе так хочется всем рассказать правду, то мы ее, конечно, расскажем, и даже можем официальное заявление сделать, и перед репортерами выступим, а там, глядишь, вообще книжку напишем… Потом.
Джил что было сил толкнула его, сделав подсечку.
Джон не ожидал – грохнулся. Каменный пол вышиб дух. Джил ловко поймала за руку, вывернула. Щелкнули на запястье наручники. Джон уткнулся в пол щекой, зарычал. Махнул свободной рукой за спину: достать до шеи, до волос, хоть до чего-нибудь. Еще один щелчок – на втором запястье. Джон завозился, сбросил со спины русалку, перекатился, кособоко вскочил, но лодыжки захлестнула петля, и он упал снова, причем треснулся головой так, что звон пошел.
– Холера, – выдохнул Джон.
– Прости, – сказала Джил без особого, впрочем, сожаления в голосе. Она связала Джону ноги, подтащила его к той самой колонне, подле которой лежал Олмонд, и, придав Репейнику сидячее положение, примотала к каменному столбу. Оглядев узлы, нашарила у Джона на поясе нож. Вынула из ножен, зашвырнула куда-то в угол. Нож только звякнул.
– Прости, Джонни, – сказала она опять. – Уж так я решила. Надо пойти и сжечь ихнее гнездо. Потом вернусь – развяжу. Не сердись.
Джон стиснул зубы. Джил отошла на пару шагов, обернулась.
– Если бы сейчас пошел к Хонне… – она помедлила, – потом бы сам всю жизнь казнился.
Джон не удержался и фыркнул:
– Для моего блага, значит, стараешься?
Светильник догорел, в церкви стало темным-темно. Джил, еле видимая в темноте, мотнула головой – блеснули зрачки.
– Не только. Для всех. Если это – прогресс, то не нужен такой прогресс. Вот так.