– Зачем? Все едино… скоро умру. Но если попробую обратиться… умру тотчас же. А я хотел напоследок поговорить… с умным человеком.
– Благодарю, – сказал Джон.
– Не стоит.
Они помолчали.
– Боюсь, вам тоже… недолго осталось, – извиняющимся тоном произнес Хонна. – Скоро рассвет.
Джон нахмурился.
– Рассвет?
– Здесь же не все время ночь. Вот-вот… взойдет солнце.
– Что ж, – сказал Джон, – по крайней мере, станет теплее.
Хонна вздохнул.
– Станет… намного теплее, господин Джонован. День в Разрыве… еще страшней ночи.
Джон обдумал услышанное.
– Ясно, – сказал он. – Ладно, все равно не выкарабкаться.
Хонна зарокотал – негромко и словно бы всем телом.
– А ведь не был бы я ранен… смог бы нас отсюда вынести. Боги часто ходят в Разрыв, Джонован… Но сейчас мне не вернуться. И тем более не вернуть вас. Я слишком… стар. Потерял много крови. Вдобавок… брал жизненную силу у своих подопечных… месяц назад. Надо было выпить их досуха… Прежде чем убивать. Так что придется нам… помирать здесь.
Край горизонта начал светлеть – или Джону это только казалось? Нет, не казалось: звезды мало-помалу таяли, на склонах дюн стали заметней черные кусты песчаного винограда. Светало – неспешно, почти незаметно глазу. В воздухе сгустился особенный утренний влажный аромат. И вместе с тем сильнее пахло кровью Хонны.
– Господин Фернакль.
– Да?
– У ваших людей медальоны были. Помните?
– Золотые? Круглые? Как же… помню. А что с ними?
– На них какое-то страшило изображалось. С глазами, с пастью. Великий Моллюск – он ведь совсем не такой.
Хонна закашлялся.
– Джонован, вы, когда мальчонкой были… солнышко рисовали? Ну, как все дети рисуют: рожица, лучики… Небось оно у вас еще и улыбалось?
– Было дело, – кивнул Джон.
– Дети – святой народ, – произнес Хонна хрипло. – Видят на небе желтый слепящий круг… а рисуют добрую рожицу. Оттого, что в сердце у них… веселье да добро. Вот и мои… детишки… нарисовали. То, что у них в сердцах было… то и нарисовали.
Джон не нашелся, что ответить.
– Я потому и хотел… подарить людям валлитинар, – сказал Хонна. – Вы не такие… как па-лотрашти. Лучше. Я долго вас изучал, прежде чем решил. Вы – совсем не такие. Может, оттого, что живете… намного меньше. Не успеваете очерстветь.
Джон молчал. Рука, державшая ремень, онемела, надо было ее сменить, но не хотелось тревожить Хонну. Старик опять закашлялся, сплюнул на песок темной слюной и продолжал:
– Там, откуда я пришел… Там тоже были люди. Другой мир. Другое небо. Немного похоже на то, что здесь. И люди… другие.
– Что с ними стало? – спросил Джон.
Хонна снова дернул плечом.
– Погибли. Они были… очень, очень жестокими… странными созданиями. Мне удалось спастись… из гибнущего мира. А потом я пришел сюда.
– Пришли к па-лотрашти?
– Да. Они мне поначалу показались… весьма перспективными. Я открыл им рецепт зелья. Воссоздал машины. И мне казалось… вот он, избранный народ. Вот те, кто истинно… достоин счастья…
Хонна все чаще делал паузы между словами, и паузы эти становились все дольше.
– А па-лотрашти стали еще хуже тех, первых? – предположил Джон.
– Увы, – прошелестел Хонна и надолго замолчал. Горизонт с одного края стал светлей, в небе над холмами наметилась тонкая полоса. В вышине тускло мерцали последние звезды.
– В том-то и дело, – сказал Джон. – Счастье губит людей, господин Фернакль.
Хонна не ответил, и Джон остался наедине со своими мыслями, обрывочными, бестолково прыгающими. «Неприятная штука, – подумал он. – Счастье губит людей. Получается, человек рожден, чтобы быть несчастным. Пока страдает – помнит, что вокруг такие же, как он, страдальцы. И ведет себя более-менее пристойно. Может, из чувства солидарности. Может, из-за того, что по своим страданиям мерит чужие.
Но стоит ему стать хоть немного удачливей, отхватить свою долю пирога… Все, ближние забыты. И чем ему лучше – тем он хуже. Нищим охотней подают бедняки. Богачи могут пожертвовать большие деньги на храм или на картинную галерею, но вот бродяжке четверть форина в шапку бросить – на это чаще способны простые люди. Которые сами знают, что такое нужда.
Вот же проклятье, я сейчас опять думаю точь-в-точь как Джил. Ну, не беда. Теперь уже недолго осталось. Скоро и это кончится, и вообще все. Может, оно и к лучшему? А что, интересная мысль. Если вдуматься, как же мне это надоело – беготня, стрельба, безденежье. Из Гильдии выперли, жена давно бросила. Ни до кого дотронуться нельзя, башка болит постоянно. Скоро всего этого не станет. Так что определенные плюсы в моем положении есть. Интересно, Джил будет скучать?..