Джил перевела дыхание и откинула со лба прядь волос.
– Пойдем, – пробурчала она. Ворона опять каркнула – пронзительно и насмешливо.
Подгоняемые ветром, они вернулись на Копейную улицу. Прождав четверть часа, поймали кэб. Ехали молча, глядя каждый в свое окно. Тучи, с утра теснившиеся на низком небе, разошлись, но солнце, будто не доверяя погоде, светило тускло, вполсилы. Было по-осеннему холодно.
Когда они вышли из коляски у дома, на набережной, Джил остановилась, чтобы вытрясти из сапога камушек. Джон смотрел, ожидая.
– Теперь у нас будет новый бог, – сказала Джил, справившись с сапогом. – И счастье для всех. Вот сволочь. И ничего больше нельзя сделать?
Джон перешагнул через лужу, вспугнув принимавших ванну голубей.
– Можно попробовать его поймать, – сказал он, – только как его поймаешь? Он же ходит там, где мертвые.
– Я тебя больше к мертвым не пущу, – сказала Джил и взяла его под руку.
Они снова поели в той же харчевне; Джил заказала ростбиф с кровью и горошек, а Джон – свой любимый пастуший пирог. Потом немного погуляли по набережной, бросая хлеб уткам. Зашли в лавку, что была на первом этаже Джонова дома, купили вина и фруктов. Поднялись в квартиру, устроили праздничный ужин и завалились в кровать.
Они больше не говорили ни о Прогме, ни о лаборатории, ни о валлитинаре. Им нужно было очень многое успеть, так что на разговоры времени не осталось.
А затем они уснули.
На следующее утро – верней, ближе к полудню – Джон встал, заварил чая, открыл почтовый ящик, вытащил газеты и принес их в спальню, чтобы почитать новости.
Джил села в постели, схватила вчерашний номер «Часового». Пробежала заголовки. Замерла. Впилась глазами в буквы, стала читать медленно и пристально. Закончив, не глядя протянула газету Джону.
Репейник взял «Часового» и тут же, на первой странице, прочел:
Нынче, в пятом часу пополудни, случилось в здании Парламента действие редчайшее и удивительное. При заседании посреди Зала Общин очам парламентариев явилось Чудище самого несуразного вида. Доподлинно было известно, что его сплошь покрывала Шерсть наподобие той, что бывает у диких зверей, Глаз же имелось несметное количество, не менее Полудюжины. Уродства сии никак не подобают человеческим существам, а обличают в помянутом Создании тварь, в народе именуемую Кунтаргом.
В лапах сей Кунтарг имел реторту с загадочным Составом. Не успели присутствующие опомниться, как чудище проследовало к трибуне и, потеснив Спикера, завело речь. Смысл речи, однако, остался туманным, ибо от Дикости природной и робости перед Благородным Собранием изъяснялся Кунтарг путано и невнятно.
Создание успело поведать, что в реторте содержится некий магический Декокт, небывалое Блаженство сулящий. Засим речь его была прервана появлением нашей доблестной Гвардии во главе с Начальником охраны Парламента. Был отдан приказ схватить нарушителя, после чего наглый Кунтарг позволил себе направить в сторону гвардейцев боевой Жезл военного образца. При том он присовокупил в весьма неделикатных выражениях: «стойте-де и слушайте!»
Начальник охраны, действуя согласно инструкциям, приказал открыть Огонь, и злокозненный Кунтарг был сражен наповал винтовочным Залпом. Когда рассеялся дым, собрание увидело, что чудище лежит замертво, Реторта же, до последнего Вздоха им от пуль оберегаемая, не пострадала.
Означенный Сосуд был переправлен в распоряжение Ганнварского Университета, где и надлежало быть исследованным сокрытому в нем Декокту. Однако, по словам Эксперта, каковым выступил от Университета профессор Дж. Х. Гаульсон, глава факультета Естественных Наук, сей эпизод «не может оказаться ничем иным, как Розыгрышем, учиненным Дилетантами от науки, коих развелось множество, в том числе и в стенах нашего Заведения». А посему таинственный Состав «не заслуживает даже элементарного Анализа и должен быть вылит в Клозет, где ему самое Место».
От дальнейших комментариев ученый Муж отказался, и наш корреспондент вынужден был ретироваться из Ганнвара в редакцию, где и передал нам слова научного Светила.
Сим «Часовой», будучи не в силах приоткрыть более Завесу Тайны, завершает статью и желает уважаемым Читателям процветания и Покоя.
– Да, – сказал Джон. – Дела.
Он бросил газету на пол, встал и подошел к окну. Сквозь немытое стекло была видна внизу серая улица, заполненная снующими людьми. Дальше простиралась тусклая, как свинец, поверхность Линни. На том берегу стояли фабричные стены, дымили трубы, и оттуда доносился ритмичный стук заводских машин. Счастья в мире было по-прежнему очень мало, и это по-прежнему никак нельзя было изменить, а если и можно, то никто все равно не стал бы. Потому что если до чужой беды кому-то есть дело, то чужое счастье ровным счетом никого не волнует.