Джон обернулся. Джил смотрела куда-то вдаль, и было неясно, о чем она думала.
– Что скажешь? – спросил Джон.
– Да ничего, – сказала Джил.
– Ну и ладно, – сказал Джон. – Ну и ладно.
Он отворил окно, и в комнате тут же запахло дождем. Шум машин стал громче, к нему прибавились другие звуки: шлепанье ног по мокрому тротуару, крики разносчиков, пыхтенье мобилей, стук капель о карниз и шелест листвы одинокого вяза, росшего под самым окном.
Начиналась осень.
– А пошли гулять, – сказала Джил.
Конец третьей истории
История четвертая. Предвестник
1
Песок выглядел рыхлым и мягким, но, когда Джона бросили вниз, дно ямы оказалось твердым, как гранит. Падение вышибло дух, зубы клацнули, во рту расцвел звенящий привкус крови. Джон помотал головой, прогоняя муть от удара. Напружинился всем связанным телом, рванулся в тщетной, отчаянно глупой попытке выбраться.
Сверху засмеялись на три голоса. Они стояли, глядели на Джона, смеясь, показывая зубы, и у одного из глаз струился дым, у другого по темной узорчатой коже пробегали искры, а третья была как обычный человек – красивая стройная женщина. Но за ее плечами, разбивая пелену дождя, вздымались призрачные крылья, лицо норовило стянуться в клыкастый клюв, и дыхание было огнем.
Джон бросил попытки освободиться и только смотрел на них, взглядом пытаясь сказать все, что не мог выразить словами. Он молчал, потому что ему связали руки, а слова без жестов не значили ничего. О, если бы удалось освободить хотя бы одну руку! Он бы обрушил на их головы ледяной шторм, утопил в кипящем яде, прошил тела молниями.
Но слова без жестов оставались только словами. Поэтому Джон молчал. Молчал, когда они глумились, молчал, когда бросали комья глины, стараясь попасть в лицо, молчал, когда женщина с крыльями напоказ поцеловала того, с дымящимися глазами, – раньше она целовала только Джона… Молчал, когда слугам подали знак, когда застучали лопаты, когда ему засыпали ноги, живот и грудь. И только когда песок хлынул в лицо, он закричал и кричал, проклиная всех троих, что стояли сверху, кричал, чтобы не слышать их смеха.
Кричал, пока не проснулся.
– Опять? – спросила Джил.
Джон выдохнул, будто изгоняя из легких эхо крика. Потер липкий от пота лоб. В спальне было тихо и душно, по углам громоздились знакомые тени. Равнодушно тикали из коридора ходики.
– Опять, – сказал он.
Джил вздохнула и повернулась к нему, прижавшись всем телом.
– Каждую ночь так, – сонно поведала она Джону в шею. – Или почти каждую. Все то самое снится, а?
По темному потолку неспешно проехал отсвет фонаря: кэбмен правил по набережной в поисках припозднившегося ездока.
– Да, – признался Джон. – То самое.
Джил легонько брыкнулась, обтягивая ноги одеялом.
– Гребаный этот Разрыв. Уж больше полгода прошло, а все мучишься.
Джон провел рукой по лицу, нашарил часы на тумбочке. Часы были старые, без стекла, с выпуклыми шишечками напротив цифр, чтобы определять время на ощупь. Часовая стрелка застыла между двумя и тремя, минутная целилась в шестерку.
– Ладно, давай спать, – произнес он, зевая.
Ответом ему было сонное дыхание Джил. Стараясь не тревожить древние пружины матраса, он перевернулся на бок, подмял кулаком подушку и закрыл глаза с твердым намерением уснуть. Ходики в коридоре тикали, неумолимо деля время на секунды. По улице проехал кэбмен – туда, обратно, снова и снова. Духота сгущалась, под одеялом было жарко.
Вытерпев, казалось, целую вечность, Джон беззвучно выругался, откинул проклятое одеяло, встал и прошлепал босиком на кухню. В бутылке, что хранилась над мойкой, оставалось еще на треть виски, но, прежде чем откупорить пробку, он растворил окно и сделал долгий глоток весеннего ночного воздуха, сдобренного фабричной гарью и речной тиной.
Только теперь отступил запах песка, который сыпался на лицо в проклятом сне.
Абрейн в этом году выдался теплый и сухой, и сейчас, накануне Беалтайна, с улицы веяло не промозглым холодом, а мягкой прохладой. Джон приложился к горлышку, умиротворенно выдохнул, когда жидкий огонь прокатился по пищеводу, и так, не выпуская бутылки, поплелся в спальню. Как известно, спиртное – это не средство, чтобы заснуть, а средство, чтобы было веселее бодрствовать. И он бодрствовал, периодически отхлебывая виски, глядя в потолок, прикидывая, кем был тот, с узорчатой кожей, и почему у другого дымились глаза. Тем не менее, когда прямоугольник окна стал по-рассветному синим, Репейник незаметно для себя заснул – всего на минуту…