– Поезжай в Желтый квартал, – пророкотал бармен. – Ивлинтон, шестнадцать. Там на первом этаже бордель, а под ним – курильня. Придешь в бордель, скажешь мамаше, что хочешь покурить с Лю Ваном. Вот этот самый Лю Ван и есть мой приятель. Поболтай с ним, глядишь, что-то и удастся раскопать.
– Лю Ван? Желтокожий? Он по-нашему-то говорит?
– Понять можно, – усмехнулся Морли.
– Сказать ему что-нибудь? Пароль или вроде того?
– Скажи, что от меня пришел. И что ты – Джон Репейник.
– Он меня знает? – удивился Джон.
Морли поставил рюмку под стойку и взял следующую.
– Знать не знает. Но слышал. Может, выпьешь на посошок?
Джон выпрямился и слез со стула.
– Ты же знаешь, дружище, я сюда не ради выпивки хожу, – сказал он. – Я ради атмосферы.
Он вышел, поймал кэб и поехал в Желтый квартал.
Бывшие подданные Нинчу жили в Дуббинге тесной общиной близ Лаймонских доков. Их объединяло все то, что отделяло от прочих горожан: язык, состоявший из лающих и мяукающих звуков, еда, состоявшая из того, что при жизни лаяло и мяукало (а также пищало, шипело и стрекотало), просторная одежда в ярких узорах, тугие косички на затылке и, конечно, любовь к странному чаю, который обладал таким запахом и вкусом, будто его заваривали из соломы.
Единственное, что с радостью переняли у нинчунцев белые жители Дуббинга, – это привычка курить опий.
Курильни были открыты круглосуточно для всех, кто не жалел пару форинов за трубку. Как-то само собой вышло, что эти заведения совмещались в Желтом квартале с домами терпимости. Скорей всего, здесь был замешан простой расчет: мамаши в борделе, обхаживая раздухарившегося клиента, в нужный момент намекали, что кроме узкоглазых девочек, вина и сластей в его распоряжении может оказаться куда более необычное удовольствие, которое станет достойным завершением славного вечера. Гость пробовал раз, пробовал два… И через месяц-другой ходил в бордель уже не за полюбившимися девчонками, а за полюбившейся трубкой. Что, разумеется, было выгодно для всех. Хозяин курильни наживал барыш, мамаша имела свой процент, девчонки наслаждались минутным отдыхом, а клиент получал опий.
И вдобавок – неотвязную зависимость до конца своих дней. Зависимость, которая делала его счастливым на пару часов в сутки, но взамен превращала остальную жизнь в кошмар. Впрочем, справедливости ради надо заметить, что у большинства нинчунцев, которые посещали «опиумные норы», – прачек, носильщиков, истопников – жизнь была кошмаром с самого рождения, так что, став курильщиками, они ничего не теряли.
Джон рассеянно глядел в окно кэба. Он подъезжал к докам: старые, но все же добротные дома Тэмброк-лэйн сменились обветшалыми халупами, в которых жили семьи портовых служащих. Кэб обогнул сомнительного вида пивную, откуда несло жаренной на прогорклом жире рыбой, завернул за угол и, едва не задев какого-то пьяницу в рваной матросской робе, поехал по извилистой улочке, ведущей к портовым задворкам.
Мимо потянулись вереницы разномастных хижин, служивших кровом для докеров. Из-под колес то и дело порскали крысы. Один раз дорогу перед самым носом лошади перебежал маленький, лет пяти, мальчик, одетый лишь в грязную рубашку до колен. За плечом у него болтался мешок. Кэбмен выругался и взмахнул плетью, но ребенок даже не обернулся. Джон проследил, как мальчик подбежал к двери одной из хижин и отдал мешок женщине с опухшим лицом. Женщина развернула холщовую ткань, извлекла наружу ободранный, потемневший кочан капусты и скрылась за дверью, на прощание успев подарить Джону взгляд, полный тоскливой ненависти.
Мальчик толкнул дверь, постучал кулачком, но ему не открыли. Тогда он подобрал с земли отвалившийся от кочана мятый капустный лист и сунул его в рот.
Джон задернул шторку и не открывал, пока кэб не остановился.
Насколько унылым и безрадостным был район, который они миновали, настолько же оживленным и пестрым был Желтый квартал. Здесь, конечно, тоже хватало нищеты и грязи. Но все толпились, шумели, деловито покрикивали друг на друга, бегали, топоча деревянными сандалиями. Уличные торговцы визгливо расхваливали товары, прямо на тротуарах стояли тележки с чем-то съедобным, горячим, источавшим острые запахи. В подворотне, собравшись тесным кружком, шестеро мужчин играли в какую-то невиданную игру, по очереди взмахивая над головой руками и азартно, наперебой вопя.
Словом, жизнь здесь не просто кипела, а, казалось, готова была каждую секунду взорваться, как перегретый котел. От всей этой суеты создавалось впечатление, что бедность в Желтом квартале – явление временное, вроде зимних холодов, и скоро обязательно пройдет. Джон знал, что это не так.