Но, едва он упал на подушку сиденья, тут же в голове заскреблась досадная мысль. Где, собственно, он намерен искать сведения об этой «Тайной заре»? У кого? В полицию идти смысла нет: констебли не делятся информацией с нашим братом сыщиком. В публичных библиотеках и архивах надо рыться целую вечность, и самого главного там все равно не найти – ни имен, ни портретов, ни явок…
Кэбмен спросил адрес, Джон, думая о своем, машинально отозвался, и повозка тронулась в путь. Чем дальше становился Шерстяной док и чем ближе – дом, тем паршивей делалось на душе у Джона. Выхода не было: нужные материалы имелись в распоряжении только у одного человека. Старого знакомого. Такого старого и такого знакомого, что уже нельзя было с точностью сказать, другом он приходился Репейнику или врагом. Скорей, и тем и другим.
Джон, шевеля губами, смотрел на серо-черные городские силуэты, покачивался в такт перестуку копыт.
В конце концов он постучал в стенку и назвал другой адрес.
– Парламентский проспект, девяносто четыре? – угрюмо переспросил кэбмен. – А потом куда? Ежели кататься вздумали всю ночь, то деньги вперед.
– Поезжай, – буркнул Джон.
Ехать было недалеко, и вскоре лошадь, послушная окрику возницы, встала у знакомого Джону трехэтажного дома с мраморными колоннами. «Недреманное око» под крышей надменно и тупо глядело в одному ему известную даль. Стекла матово чернели, и только два угловых окна на верхнем этаже светились бледным огнем.
Бен Донахью, как всегда, засиделся на работе.
– Выходите? – спросил кэбмен.
– Выхожу, приятель, – хрипло сказал Джон и откашлялся. – Сколько там с меня…
Кэбмен взял плату, стегнул лошадь и уехал. Репейник поднялся по ступеням и постучал. Дверь приотворилась.
– Чего надо? – спросили изнутри. Джон разглядел юную, чуть опухшую физиономию с россыпью прыщей над переносицей. Дежурный вентор.
– Сходи к мастеру Донахью, – велел он. – Скажи: пришел Джонован Репейник.
– Какой еще Репейник? – поморщился вентор. – Ты знаешь, который час?
– Понятия не имею, – признался Джон.
Вентор оглядел его с головы до пят. Судя по выражению лица, от мальчишки не укрылась ни перепачканная в песке физиономия Джона, ни изгвазданный в грязи плащ, ни содранные костяшки на кулаках.
– Шел бы ты, дядя, – посоветовал вентор и взялся за ручку двери со своей стороны. Джон вздохнул и достал из кармана заготовленный форин.
Платить за вход в Гильдию – это было что-то новое. Но все когда-то происходит впервые. Вентор сощурился, протянул руку и взял монету так осторожно, словно она могла быть раскаленной.
– Ну ладно, – пробормотал он, – Пойду скажу.
Дверь закрылась. Джон примостился на ступеньке и закурил: в портсигаре оставалось всего две самокрутки. Он чувствовал себя на удивление неплохо. Не сравнить с обоими прошлыми случаями, когда удавалось выкарабкаться из Разрыва. То есть да, у него болело все, что могло болеть, в горле словно бы прошлись наждаком, голову не покидал сверлящий звон, а желудок выделывал кульбиты, но в целом было сносно. «Привыкаю, что ли? – вяло подумал он. – Так себе привычка… А ведь Джил, пожалуй, волнуется».
Камень холодил задницу даже сквозь толстую ткань плаща. Джон до сих пор помнил каждую выбоину, каждую трещину на этих ступенях. Не сказать, чтобы скучал по ним, но помнил.
Дверь за его спиной отворили энергичным рывком. Джон обернулся. На пороге, жуя мундштук погасшей трубки, стоял Индюк Донахью. Он был еще ниже и толще, чем помнил Джон. На лысине серебрился отсвет от уличного фонаря.
Из-за спины Индюка несмело выглядывал подкупленный вентор.
– Покой вам, мастер, – сказал Джон и затушил самокрутку о ступень.
– Куда уж покойнее-то, – отозвался Донахью. – Заходи, раз пришел.
Джон поднялся и шагнул в открытую дверь. Под потолком холла разгорался тусклый газовый свет, со стен глядели какие-то незнакомые портреты, которые повесили, верно, уже после ухода Репейника. Лестницу все так же устилал ковер, но не малиновый, который помнил Джон, а новый, темно-синий с модными огуречными узорами. Пахло застарелым табачным дымом и краской.
На третьем этаже почему-то убрали кадушки с фикусами, а люстры заменили на новенькие рожки с калильными сетками. Сейчас светились только два рожка, над лестницей и над входом в кабинет Индюка. Донахью, прихрамывая, подошел к двери, открыл, впустил первым Джона.