В кабинете все было по-старому: яматский доспех с мечами, пожелтевшие свитки на стенах (Джон тут же вспомнил другие свитки, которые видел в борделе), и, конечно, расписанная миниатюрами ширма у окна. Донахью тяжко погрузился в кресло, кивнул Джону на стул напротив. Репейник сел.
– Я так понимаю, ты по делу, – произнес Донахью. На столе перед ним горела простая лампа с закопченным стеклом. Рядом с лампой двумя неряшливыми стопками лежали бумаги.
– По делу, – кивнул Джон. – Нужно досье на тайное общество. Занимаются магией, хотят восстановить некую былую силу. Называют себя, – он помедлил, – «Тайная заря». Возможно, раньше носили другое имя.
Донахью разжег трубку, выпустил колечко дыма.
– То есть ты вот так пропадаешь на полтора года, – не спеша произнес он, – ни слуху от тебя, ни духу, ни весточки. Потом вдруг заявляешься ночью, и я тебе как ни в чем не бывало должен выдать секретное досье.
– У вас передо мной должок, Бен, – напомнил Джон. – Впрочем, если надо, могу заплатить. С тех пор как я ушел из Гильдии, с деньгами полный порядок.
Донахью, грызя мундштук, откинулся в кресле. Побарабанил по столу толстыми, будто сардельки, пальцами.
– Как там Джил? – спросил он.
Джон вздохнул.
– Зубрит книжки. Хочет стать законником.
Донахью перестал барабанить, выпучил глаза.
– Джил?!
– Да, – сказал Джон, улыбаясь краем рта. – Она самая.
Донахью покрутил головой.
– Ну, молодец девка… Не женился на ней еще?
Джон пожал плечами.
– Не до этого все время. Крутимся, берем дела. Сами знаете, как оно затягивает. Минуты свободной нет.
Индюк покивал, глядя отсутствующим взглядом в черное окно.
– Ребята по тебе скучали, – сказал он. – Первое время заходили, спрашивали, что как.
– Скучали, значит, – проговорил Джон, чувствуя, как против желания поднимается на лоб бровь. – Все, значит, скучали? Даже тот, кто сдал?
Донахью внимательно посмотрел на Джона. Взгляд был долгий и пристальный, словно глаза должны были сказать все, что нельзя было сказать языком. Джон, в точности как полтора года назад, испытал мгновенное желание вскочить, перегнуться через стол и схватить бывшего шефа за руку, чтобы узнать его мысли. И, в точности как тогда, это желание пересилил.
– Нет, – сказал Донахью. – Не он.
Пламя затрепетало в лампе, вылизало стекло коптящим лохматым языком. С улицы донесся цокот копыт, затих в отдалении. Индюк тяжело, враскачку поднялся из кресла.
– Пойдем в архив, – сказал он. – Поищем малость. Было что-то такое про тайные общества… На хрена тебе эти маголожцы сдались? Их же всех переловили да пересажали. Они шифроваться-то не умели толком, как дети малые.
– Надо, – сказал Джон, поднимаясь. Его вдруг повело: лампа поехала в сторону, свитки на стенах завертелись, как карусель, ширма с крошечными человечками оказалась в опасной близости. Донахью, несмотря на полноту, резво подскочил, удержал за плечо.
грязный весь еле стоит в чем душа держится сразу видно по следу идет как всегда ищейка верхним чутьем талант себя забудет дело раскроет сам был такой мало осталось настоящих жизнь поганая всех друзей потерял этого потерял мальчишку зато жив пусть живет простит когда-нибудь все простят сам себе не прощу а они простят зачем все это для чего
Джон выпрямился. Донахью отступил и захромал к двери.
– Надо так надо, – бросил он через плечо. – Найдем.
4
Тюрьма Маршалтон стояла на Собачьем острове. Это был скалистый, утлый, смертельно негостеприимный кусок суши, на котором в незапамятные времена по указу Хальдер Прекрасной поставили маяк. Маяк снабжался энергией от кристаллов и состоял из высокой башни, здоровенной лампы и защищенного чарами стеклянного фонаря. Обслуживать его полагалось раз в год.
После войны, когда о берег Собачьего острова разбился восемнадцатый по счету корабль, новое правительство вспомнило о погасшем без магической энергии маяке и велело его восстановить. Разумеется, теперь ни о каком «свете божественном» речи не шло: на вершине башни нужно было еженощно разжигать огонь, а стекла фонаря трескались после каждой серьезной бури. И требовали ремонта. Восстановление древней техники возложили на арестантов, для которых на острове специально построили барак. Шло суровое время, требовавшее суровых мер, арестантов в Энландрии становилось все больше, и самых опасных, склонных к побегу преступников все чаще ссылали на Собачий остров, который был идеальной природной тюрьмой – кусок скалы, круто обрывавшийся в ревущее море.