Сейчас, спустя полсотни лет, остров почти не изменился. Только теперь место барака заняла крепость, в которой томилось бессчетное множество заключенных.
Крепость была разделена на две равные части, носившие названия Чистый двор и Общий двор. В Чистый двор попадали те, кто мог себе позволить огромные взятки тюремному начальству. За это им разрешалось жить в отдельных теплых камерах, видеться с родными, выписывать любые товары с воли, заказывать выпивку, шлюх и опий. Можно сказать, это был своеобразный курорт для богатых – только очень дорогой и без возможности уехать.
Те, у кого не водилось денег, попадали в Общий двор. Они жили в камерах того же размера, что и богачи, но по двадцать, по тридцать человек, без воды, в холоде, грязи и духоте. Убийц и насильников сажали вместе с теми, кто попался на краже хлеба в продуктовой лавке. Женщин держали вместе с мужчинами. К больным не водили лекарей. Если начиналась поножовщина, прибегали охранники и избивали всех, кто был в камере, без разбора.
Мертвых поднимали на вершину маяка и сжигали в ревущем пламени фонаря. Каждый день покойники превращались в огонь, который указывал дорогу кораблям. Это называлось «сходить наверх». За год из Общего двора «уходило наверх» до тысячи человек.
– Это наш последний шанс, что ли? – спросила Джил.
Баркас надсадно, как чахоточный, кашлял двигателем, за кормой кипела зеленая пена. Ветер срывал верхушки с лохматых волн, раскачивал ржавое суденышко, швырял пригоршнями брызги в глаза. Джон стоял, опершись локтями на планширь, подняв воротник плаща до ушей. Было зябко и муторно.
Им полагались места в носовой каюте, но там царила особенная, ни на что не похожая судовая вонь: смесь гнилой древесины, старых, заскорузлых от грязи тряпок и креозота. Джон вытерпел четверть часа и вылез на палубу. Джил вообще не стала спускаться в каюту. Как только отдали швартовы, она распустила волосы, расстегнула все застежки на кардигане и подставила лицо морскому ветру. Сейчас она стояла рядом с Джоном у борта, улыбалась и, похоже, не чувствовала ни холода, ни качки.
– Это не последний шанс, – сказал Джон. – Просто зацепка. Но если ты про «Тайную зарю», то да, больше никого не осталось.
Джил сощурилась, завела трепещущую на ветру прядь за ухо.
– Только тот здоровенный? Который тебя чуть не угробил?
Джон кивнул.
– Только он. И вот этот, к которому едем.
Из-под туч спикировала чайка, сверкнула белоснежными крыльями. Какое-то время она держалась совсем близко с баркасом, так что был виден частокол маховых перьев и янтарный изгиб клюва. Потом углядела что-то в воде, канула вниз и тут же поднялась – отяжелев, неся в клюве серебряную полоску добычи.
– Я почитала то досье, – объявила Джил, глядя птице вслед. – Странные они. При богах стали бы монахами. А так… Без толку чудили.
– Куда там, – возразил Джон, запахивая ворот плаща. – При богах они были бы обычными бездельниками. Чтобы попасть в монахи, когда правила Хальдер, нужно было… – Он принялся загибать пальцы. – Родиться в хорошей семье – это раз. Пойти в обучение – это два. Не помереть в обучении – это три. Словом, любой подготовленный монах наших магов из «Тайной зари» на завтрак бы жрал. Пачками.
Джил улыбнулась, не разжимая губ.
– А ты?
– Что я? – растерялся Джон.
– Стал бы монахом? Если бы тогда родился?
Джон усмехнулся:
– Я же единственный сын в семье. Мне по закону нельзя было. Да и то: если бы и родился в те времена, то не здесь, а в Твердыне. Мать оттуда была.
– Помню, – кивнула Джил. – А там как в монахи брали?
– Там принимали всех подряд. Из любого сословия, хоть старших, хоть младших. Даже девочек. В женские монастыри.
– И ты мог пойти, значит, – заключила Джил. – Поучился бы малость. Зато занимался бы всякими волшебными штуковинами.
– Не, – покачал головой Джон, – не пошел бы. В Твердыне монахам с бабами трахаться было нельзя. Как жить-то?
Джил подумала.
– Так и у нас было нельзя, – сказала она неуверенно.
– Вот я и говорю, – подтвердил Джон. – Не пошел бы.
– Да ну тебя, – сказала Джил и отвернулась. Джон перегнулся через борт и сплюнул в волны.
– Подгон взяла? – спросил он. Джил хлопнула по небольшой сумке на боку.
– Здесь. Только как бы нам самим там не остаться. С таким подгоном.
В сумке были медицинские амулеты: один – от легочной хвори, другой – от лихорадки, третий – укрепляющего действия, чтобы залатать дыры в убогом арестантском здоровье. У Морли оказалась свежая партия товара, Джон не стал торговаться, и старый бармен, расщедрившись, добавил к купленным трем амулетам еще один, обезболивающий, каким раньше частенько случалось пользоваться Репейнику.