Невдалеке снова грянул залп, заметался между кирпичных тюремных стен и унесся в пасмурное небо. В небе, словно эхо выстрелов, шевельнулся гром. Дождь припустил с новой силой.
– Джонни… – прошептала Джил.
Он во все глаза смотрел на собственную руку, словно бы залитую молоком. Молоком странного, жемчужного оттенка.
Его кровь была белого цвета.
5
Вечерело. Ходики в коридоре неумолимо тикали, пожирая время – секунду за секундой. Часовая стрелка застыла между восемью и девятью, минутная целилась в шестерку.
По улице проехал кэбмен – туда, обратно, снова и снова, как вчера, как неделю назад, как всю жизнь. Пропыхтел, скрипя рессорами, мобиль; пробежал, весь в грязи, мальчишка-посыльный. Как обычно, Дуббинг к ночи сбрасывал деловую настороженность, теплел, расслаблялся. Выпускал на улицы принарядившихся институток в крошечных шляпках. Давал дорогу рабочим, оттрубившим дневную смену и сменившим промасленные робы на кургузые пиджачишки. Распахивал двери пабов для клерков, позеленевших от спертого канцелярского воздуха. Выгонял под моросящий дождик пьяниц, блуждавших в вечном поиске очередной порции спиртного.
Кто-то басовито хохотал под самым окном, ему вторил визгливый, одышливый женский смех. Кто-то кричал: «Тэсси! Тэсси!», и на зов отвечала отрывистым лаем собака. Ветер не мог выбрать, разгуляться ему или утихнуть до утра, и нерешительно поигрывал магазинной вывеской. Вдали нежно прозвонили башенные куранты; им с неизменным стариковским опозданием хрипло откликнулись ходики из коридора. Было почти девять часов вечера, стояла тихая погода, катился ко вполне благополучному концу обычный городской день, и все было нормально. Все было нормально – у всех нормальных людей.
Джон поболтал бутылку, припал к горлышку. Жидкий огонь прокатился внутри, но вместо облегчения принес только изжогу и тяжесть в голове. Прямоугольник окна наливался темнотой, желтыми звездами загорались в туманной синеве фонари, а Репейник все сидел в кресле, пил, время от времени трогая повязку на плече, и вспоминал.
Горячий бриз, кусты песчаного винограда, розовая полоса восхода. Тело мертвого бога, которого убил Джон, на заляпанном бурыми пятнами песке. Последние слова Хонны, признание вины, раскаяние, сожаление о том, что нельзя вернуть сделанного.
И произошедшее потом: странное и прекрасное чувство, как будто бы Джон взорвался изнутри, распался вместе со всей вселенной на миллионы осколков, услышал вечные слова, воедино слился с миром и стал чем-то большим, нежели раньше. Удивительное, небывалое чувство, которое, наверное, не испытывал ни один смертный. А потом остались только тоска и одиночество – одиночество заблудшего существа в бесконечной загробной пустыне.
Еще подумал тогда: вот как бывает, когда умирает бог.
Идиот.
«Он заразил меня чем-то, – подумал Джон с бессильной яростью. – Непонятно как, неизвестно, с какой целью. Может быть, я виноват сам. Не стоило касаться умирающего бога, слушать его исповедь, принимать последний вздох. Вдруг это как чума, переходящая от больного к здоровому?
А может быть, он хотел, чтобы я стал его преемником, довершил начатое, преуспел там, где он потерпел поражение. Мать говорила: в Твердыне, в глухих деревнях знахарки, чуя приближение Желтой старухи, звали младших внучек и, веря, что передают им колдовскую силу, из последних сил творили над перепуганными детьми варварские обряды…
А может, то была просто бредовая прихоть, последняя воля последнего божественного чудовища, которое очень не хотело становиться последним, и его желание было таким сильным, что исполнилось против всех природных законов.
Так или иначе, теперь в моих жилах течет белая кровь (на самом деле не совсем белая, жемчужно-розовая она, дрянь такая), и я могу убивать силой мысли. Спасибо, Хонна, Великий Моллюск, гребаный торговец валлитинаром. Кто я теперь? Идеальный убийца, кому не нужен ни нож, ни револьвер? Монстр, который похож на человека только обликом? Проклятье. Угораздило же меня ни разу не порезаться за эти полгода, жил себе спокойно в счастливом неведении. Вот правильно тогда сказал бедняга Найвел: глупец счастья своего не видит, пока лоб о него не расшибет. Холера, скотство. Не хочу…»
Приглушенно задребезжал колокольчик звонка. Через минуту скрипнула дверь в комнату.
– Там О’Беннет пришел, – сказала Джил, стоя на пороге. Джон махнул бутылкой, расплескав виски по полу.
– На хер. Скажи, пусть завтра придет. Или, знаешь, скажи, пусть сам ищет этого своего Харрингтона. Да, можешь ему имя записать. И пусть катится.
Джил заправила прядь волос за ухо.