– Ну ты чего, – сказала она тихо. – Он же не виноват.
– Не-а. – Джон отхлебнул из бутылки. – Он не виноват, я не виноват, никто не виноват. Пусть катится. Прошу тебя, Джил.
Она затворила дверь и ушла. Джон хотел еще раз приложиться, но обнаружил, что спиртное закончилось. Тогда он встал, рванул на себя жалобно взвизгнувшую створку окна и запустил бутылкой в ночь. Стекло блеснуло в свете фонарей, через пару секунд плюхнула вода посредине реки, принимая в себя подношение. Кто-то на улице заметил, засвистел, послышались веселые пьяные выкрики. Джон отступил на шаг и, едва не промахнувшись, бухнулся обратно в кресло.
«Сны, – подумал он. – Распроклятые эти сны! Я-то думал, все из-за Разрыва, из-за того, что я вроде как умер аж два раза, а потом вернулся к жизни. Не с каждым такое бывает, вот и снится разное… А снилось, похоже, не просто так. Как тогда, давным-давно, когда довелось спать на старом поле битвы. – Репейник опять вспомнил того, у кого из глаз струился дым, вспомнил другого, с узорчатой кожей, и третью, с призрачными крыльями за спиной. Не человеческие это были сны, – подумал он. И сам я теперь…»
Снова скрипнула дверь. Неслышно подошла Джил, тронула за плечо – правое, здоровое, не раненое.
– Спать пойдем, – сказала она. – Хватит мучиться.
Он покорно дал себя отвести в спальню, сбросил ботинки и рухнул на кровать. Джил юркнула под одеяло со своей стороны.
Было тихо, только цокали порой с улицы копыта лошадей, запряженных в омнибусы и кэбы, да глухо откашливался перед сном вечно простуженный сосед этажом ниже. Джон все ждал, пока Джил задышит глубоко и ровно: она всегда засыпала первой, и, слушая ее дыхание, он легко проваливался в сон до самого утра. Но, если не считать звуков извне, в спальне было тихо. Русалка всегда предпочитала быть бесшумной, если позволяли обстоятельства.
Джон лежал, вытянувшись по струнке, и старался не шевелиться. «А может, мне теперь и спать не надо, – подумал он с горьким весельем. – Может, и есть не надо, а я все жру по привычке, когда можно уже здорово сэкономить на мяснике и бакалейщике. Кто я теперь? Что я…
А, к богам хреновым. Почему я вообще так убиваюсь из-за какой-то ерунды? Ну, кровь. Ну, белая. В остальном вроде ничего не поменялось – как ощущал себя Джоном Репейником, средних лет сыщиком, так и ощущаю.
В конце концов, сегодня могло все закончиться совсем по-иному. Гораздо хуже могло закончиться, если честно. Нас уже начали убивать, еще несколько секунд – и убили бы, причем смерть была бы исключительно паршивая. Джил-то держится молодцом, а ведь ей похуже меня пришлось, едва не снасильничали. Какая-нибудь городская барышня сейчас бы в истерике билась.
Вот же я свинья, – с чувством подумал он, – только о себе и пекусь. Одно мне оправдание: Джил – девушка закаленная, на русалочьем веку повидала много чего похуже сегодняшнего. Надо с нею завтра понежней быть, как проснется. А то, что со мной случилось… Может, оно и случилось-то раз в жизни. От больших переживаний и перед лицом неминуемой гибели. Хватит об этом, в конце концов.
Спать, спать, спать».
Джон зажмурился и представил, что спит, но ничего не вышло. Как наяву ревела толпа арестантов, простиралась и рвалась незримая сеть, дергался, выплевывая пули, ствол револьвера. Белели в темной каморке глаза Винпера, и слышался его хриплый кашель. «Кисет табаку, – вспомнил Джон. – Вот с чего все началось. Он попросил, я дал, и никто не догадывался тогда, как обернется дело. Хотя, пожалуй, Винпер все равно долго не протянул бы, доходяга несчастный…»
Джон вздохнул, перевалился на бок. Картины сменились: серо-черный песок, предутренний сумрак, нездешний рассвет, мертвое тело Хонны на земле.
Перевернулся на другой бок. Толпа, крики, выстрелы, дубинки, оскаленное лицо Джил.
Улегся на спину. Песок, сумрак, мертвый Хонна. Розовато-белая кровь, бегущая из пореза. Арестанты. Незримая сеть…
Это случилось, когда в окно заглянула полнотелая, едва подавшаяся на убыль луна. Джил одним движением сбросила одеяло, потянулась – она спала нагишом – и, перекатившись, взобралась к нему на бедра.
– Все равно ведь не спишь, – шепнула она.
– И ты, – сказал Джон.
– И я, – согласилась Джил.
Она принялась двигаться плавно и неторопливо, как река, которая когда-то приняла ее и на долгие годы стала ей домом. Лунный свет играл с темнотой, оглаживал то шею русалки, то запрокинутое лицо, то полумесяц груди. Джон искал ее руки, сжимал, но она отнимала ладони, упиралась в спинку кровати, чтобы ловчей было продолжать знакомый им обоим медленный танец.
«Хочет меня отвлечь, – решил Джон, – утешить. Сама, может быть, хочет отвлечься… Будь я проклят, если позволю этому дерьму встать между нами». Но – вот беда – он не мог бросить думать, бросить вспоминать. Предутренний бриз. Мокрый песок. Алая лента восхода. Умирающий бог, который всю жизнь хотел счастья для других и погубил их этим счастьем. Репейник вспоминал белую влагу, на глазах претворявшуюся в бурую ржавчину. Свист ветра в ушах. Беззвучный, оглушающий взрыв изнутри…